– Да, – решительно поддержал я, – поэт. Среди всех писателей у поэта больше всего шансов на бессмертие. Другие пишут разумом, поэт – сердцем, и сердце его никогда не подводит. Он правдиво отображает Природу, чьи черты никогда не меняются и всегда интересны. Авторы прозы многословны и неповоротливы, их страницы изобилуют банальностями, а мысли нагоняют скуку. Зато у истинного поэта все кратко, трогательно, ярко. Он представляет избранные мысли избранным языком. Расцвечивает их всеми броскими красками, которые только найдет в природе и искусстве. Обогащает их картинами из жизни людей, проходящими перед его взором. Поэтому его сочинения содержат в себе дух, аромат, если можно так сказать, эпохи, в которой он живет. Он шкатулка, вмещающая в себя все богатство языка, – фамильные драгоценности, передаваемые в удобной форме грядущим поколениям. Оправа иногда устаревает и требует, как в случае с Чосером, обновления, но исконная ценность и блеск сокровищ от этого не меняются. Взглянем в самое начало истории литературы. Сколько там бесконечно скучных долин, наполненных монашескими баснями и академическими спорами! Сколько болот богословских вымыслов! Сколько унылых пустошей метафизики! И лишь тут и сям мы увидим сияющих под солнцем бардов, стоящих подобно маякам каждый на своей одинокой вершине и отбрасывающих свет поэтического разума в дальние эпохи[19].
Я хотел было разразиться панегириками в честь нынешних поэтов, но неожиданно открывшаяся дверь заставила меня повернуть голову. Причетник пришел сообщить, что библиотека закрывается. Я хотел сказать томику в четверть листа что-нибудь на прощание, но тот умолк и не отвечал. Застежки защелкнулись. Книга как будто и не вступала ни в какие разговоры. С тех пор я заходил в библиотеку два-три раза и пытался вызвать ее на новую беседу, но тщетно. Состоялся ли наш сумбурный диалог на самом деле или все это было еще одним сном наяву, которые часто у меня бывают, я до сих пор так и не смог определить.
В один из умеренных и даже унылых дней на исходе осени, когда утренние и вечерние тени почти накладываются друг на друга, нагоняя тоску о скончании года, я несколько часов бродил по Вестминстерскому аббатству. Мрачное величие старой громадины имело что-то общее с осенью. Переступив порог, я вообразил, будто возвращаюсь на территорию Древнего мира и погружаюсь в тень прошлых веков.
Я вошел в аббатство с внутреннего двора Вестминстерской школы по длинной, низкой, сводчатой галерее, скорее похожей на катакомбы, слабо освещаемой в одном месте круглыми прорезями в мощных стенах. Из этого темного прохода можно было увидеть в отдалении монастырские клуатры и фигуру старого дьяка в черной рясе, мелькающую под тенистыми сводами словно призрак, выбравшийся из соседней гробницы. Путь к аббатству, ведущий через угрюмые монастырские развалины, настраивал ум на серьезные размышления. Обитель все еще сохраняла остатки безмолвия и затворничества прошлых времен. Серые стены изменили цвет от сырости и разваливались от ветхости. Надписи на стенных плитах покрылись слоем седого мха, скрывшего рельефы покойных и надгробные гербы. Следы острого зубила на ажурных арках стерлись, розы, некогда украшавшие замковые камни, потеряли свою кудрявую прелесть. На всем лежала печать медленного износа, но это увядание само по себе трогало и ласкало взгляд.
Солнце бросало желтые осенние лучи на квадратный дворик с островком жидкой травы посредине, придавая сводчатым клуатрам сумрачное величие. В промежутках между аркадами взгляд выхватывал кусочки синего неба с плывущими облаками и освещенные солнцем, подпирающие лазурный свод пинакли аббатства.
