Пока я бродил под арками, то созерцая смесь былой славы и упадка, то пытаясь прочитать надписи на могильных плитах в полу, мой взгляд привлекли три фигуры, чьи грубо высеченные барельефы почти сгладились под подошвами многих поколений. Это были портреты трех ранних аббатов. Буквы эпитафий давно с терлись, остались одни имена, которые, очевидно, недавно подправляли (Виталий, аббат, 1085 г., Гилберт Криспин, аббат, 1114 г., Лаврентий, аббат, 1176 г.). Я немного задержался, размышляя о случайно попавшихся мне реликвиях старины, напоминающих обломки кораблекрушения, выброшенные на далекий берег океана времени и преподающие единственный урок – ничтожности тщеславия, которое, даже обратившись в прах, жаждет поклонения и продолжения жизни в виде надписи. Пройдет еще немного времени, стершиеся строки тоже исчезнут, и памятник уже никому ни о ком не напомнит. От созерцания надгробий меня оторвал звон часов аббатства, его раскаты метались между контрфорсами и отзывались эхом под сводами клуатров. Невольно вздрогнешь, услышав этот предупреждающий о мимолетности времени знак, звучащий между гробниц и сообщающий об окончании еще одного часа; время, словно огромная волна, несет нас навстречу могиле. Я продолжил путь к арочной двери, ведущей внутрь аббатства. При входе разум сразу же проникается ощущением величины здания, контрастирующего с низкими сводами наружных галерей. Восхищенный взор притягивают группы колонн гигантских размеров с арками, уходящими на головокружительную высоту. Между ними человек выглядит ничтожным по сравнению с творением своих рук. Неохватность и мрачность этого огромного храма вызывают глубокое мистическое благоговение. Мы ступаем осторожно и легко, словно боимся нарушить священный покой могил. Каждый шаг отзывается шиканьем стен и шепотом гробниц, дающими понять, что мы прервали их покой.
Величавость как будто подминает под себя душу, заставляя наблюдателя почтительно умолкнуть. Мы ощущаем, что окружены мощами великих людей прошлого, наполнивших историю своими свершениями, а землю – своей славой.
И все же человеческое честолюбие вызывает невольную улыбку при виде того, как скучены и теснятся в пыли эти останки, с какой скупостью выделялись жалкие закутки, темные углы и клочки земли тем, кому при жизни было мало целого царства, и какие только очертания, формы и уловки ни придумывались, лишь бы привлечь случайный взгляд прохожего и спасти от забвения хотя бы еще на несколько коротких лет имена тех, кто намеревался целые поколения сохранять свое место в восхищенных умах всего мира.
Я постоял немного в Уголке поэтов, занимающем конец одного из трансептов или поперечных приделов аббатства. Здешние памятники в основном просты, ведь жизнь литераторов редко потрясает воображение скульпторов. Шекспиру и Аддисону воздвигнуты статуи, в остальном здесь преобладают бюсты, медальоны, а то и обычные надписи. Я заметил, что, несмотря на простоту этих памятников, посетители задерживаются около них дольше всего. Равнодушное любопытство и вялое почтение, с которыми гости разглядывают блестящие монументы великих правителей и героев, сменяются более добрыми и теплыми чувствами. Люди задерживаются у этих могил, словно здесь похоронены их друзья и товарищи. И действительно, между писателем и читателем существует нечто вроде товарищества. Сведения о прочих доходят до потомков только через историю и постепенно блекнут и тают, в то время как общение автора и его поклонников всегда ново, активно и непосредственно. Писатель жил больше для них, чем для себя, жертвовал окружающими удовольствиями, отгораживался от услад светской жизни – все для того, чтобы общаться с далекими умами далекого будущего. Вот чью славу следует чтить миру, ибо автор приобрел ее не жестокостью и кровопролитием, но усердным приумножением удовольствия. Потомкам следует благодарить писателя за то, что он оставил в наследие не пустое имя и громкие поступки, а сокровищницу мудрости, сверкающие алмазы мысли и золото языка.
Из Уголка поэтов ноги принесли меня в ту часть аббатства, где находились гробницы королей. Я прошелся по месту, где когда-то стояла часовня, ныне сплошь покрытому надгробиями и скульптурами великих мужей. Мне на каждом шагу попадались то какое-нибудь выдающееся имя, то известный могущественный клан, оставивший след в истории. Ныряя в темные покои смерти, взгляд выхватывал причудливые скульптуры – коленопреклоненные, словно на молебне, фигуры в нишах, другие – распростертые поверх надгробий, рыцарей в латах, точно отдыхающих после битвы, епископов с посохами и митрами, дворян в мантиях и венцах, лежащих в статных позах. Эта сцена, удивительно многолюдная, но в то же время неподвижная и молчаливая, создавала ощущение, что я попал во дворец сказочного города, где все присутствующие внезапно обратились в камень.
