К величию примешивается нота горечи: смесь могил и трофеев, знаков прижизненных чаяний и амбиций, соседствующих с прахом и забвением, напоминает, что все рано или поздно кончается. Ничто не вгоняет разум в глубокую тоску одиночества больше, чем прогулка по умолкшим и опустевшим местам, где раньше шумели толпы и царило веселье. Глядя на осиротевшие скамьи рыцарей и их оруженосцев, на ряды покрывшихся пылью, все еще красивых знамен, которые когда-то носили перед ними, я нарисовал в своем воображении сцену из того времени, когда этот зал сиял доблестью и красотой Англии, сверкал великолепием обвешанных драгоценностями сановников и полководцев, звучал поступью множества ног и гулом восторженной толпы. Все это прошло, утонуло в безмолвии смерти, лишь изредка нарушаемом щебетом птиц, пробравшихся в капеллу и устроивших гнезда на фризах и подвесах – верный знак уединенности и заброшенности.
Прочитав имена на знаменах, я понял, что эти люди были разбросаны по всему миру, одни бороздили далекие моря, другие с оружием в руках покоряли далекие страны, третьи плели интриги при дворах и в кабинетах министров; все они стремились заслужить отличие в этом чертоге сомнительных почестей – грустный приз в виде памятника.
Два маленьких придела по обе стороны капеллы представляют собой трогательный момент загробного равенства, ставящего угнетателя на одну доску с угнетаемым и перемешивающего прах жесточайших врагов в одну массу. Гробницы высокомерной Елизаветы и ее жертвы, прелестной несчастной Марии стоят рядом. Не проходит и часа, чтобы кто-нибудь не выразил сострадание к судьбе последней пополам с негодованием в адрес ее притеснительницы. Стены склепа Елизаветы то и дело отражают эхо сочувственных вздохов, доносящиеся от могилы ее соперницы.
Придел, в котором покоится Мария, вызывает особенную грусть. Свет слабо пробивается через потемневшие от пыли оконные стекла. Большая часть этого места находится в глубокой тени, стены запятнаны и затушеваны временем и непогодой. Мраморная фигура Марии лежит на крышке гробницы, окруженной железной решеткой, сильно изъеденной ржавчиной, с государственным символом Шотландии – цветком чертополоха. Я устал от хождений и присел у монумента отдохнуть, не в силах оторвать мысли от из изменчивой, злополучной судьбы Марии.
Звуки случайных шагов в аббатстве смолкли. Я лишь время от времени слышал, как где-то далеко от меня повторяет слова вечерней службы священник и робко откликается на них хор. Когда они на минуту замолчали, спустилась полная тишина. Покой, запустение и забвение, постепенно окружившие могилу, придавали усыпальнице все более глубокий смысл:
Внезапно хлынули в уши мощные аккорды органа, обрушились с удвоенной и утроенной силой, покатились лавиной звуков. Как удачно их объемность и величие подчеркивают размеры здания! С какой помпезностью воспаряют они к бескрайним сводам и вдыхают свою завораживающую гармонию в пещеры смерти, наполняя безмолвный мавзолей звуками! Триумфальная литания устремляется ввысь, стройные ноты поднимаются все выше и выше, один звук наслаивается на другой. Мелодия замирает, нежным потоком льются тонкие голоса певчих, взмывают вверх, парят и переливаются под потолком, овевая могилы чистым воздухом райских кущ. И снова громогласный орган разбрасывает свои раскаты – спрессованный в музыку воздух, окатывает им душу. Какие замысловатые каденции! Какие торжественные текучие созвучия! Звук становится все плотнее и мощнее. Он заполняет все пространство и воистину сотрясает даже стены. Ухо ошарашено. Органы чувств переполнены. Мелодия раскручивается к ликующему финалу, устремляется от земли к небу, и кажется, что набухающий прилив гармонии отрывает от земли и уносит ввысь все души мира!
Я некоторое время сидел, предавшись грезам, которые подчас навевает поэзия музыки. Вокруг меня медленно сгущались тени, памятники нагоняли все более глубокое ощущение безотрадности, далекие часы еще раз пробили, напоминая о приближающейся кончине дня.
