Нетрудно представить себе, как мало такое поведение согласуется с пылким темпераментом старого джентльмена. Постоянное прекословие сделало его настолько раздражительным, что само упоминание о сокращении расходов или переменах служит сигналом для начала перебранки между ним и кабацким пророком. Так как последний слишком дюж и строптив и давно вырос из возраста, когда боятся палки, между ними часто вспыхивают словесные баталии, временами достигающие такого накала, что Джон зовет на помощь своего сына Тома, офицера, служившего за границей, а сейчас за полцены живущего в доме отца. Этот всегда готов заступиться за старика, будь тот прав или виноват, выше всего ценит скандальную, буйную жизнь и готов по кивку головы выхватить саблю и помахать ей над головой пророка, если тот осмелился выступить против родительского авторитета.
Эти семейные распри, как водится, вышли наружу и превратились в лакомство для соседей-сплетников. При упоминании о Джоне люди начинают с глубокомысленным видом качать головой и выражают надежду, что его дела не так плохи, как это представляют, но раз даже собственные дети бунтуют против его расточительства, то, очевидно, он и впрямь плохой хозяин. Говорят, что он по уши увяз в закладных и не вылезает от ростовщиков. Джон, несомненно, великодушный пожилой джентльмен, но живет не по средствам. С самого начала было ясно, что его любовь к охоте, скачкам и боксерским поединкам на деньги не доведет до добра. В общем, усадьба мистера Булля очень хороша и принадлежит семье долгое время, но при всем этом куда лучшие усадьбы уходили с молотка.
Однако хуже всего эти меркантильные неурядицы и домашние распри действуют на самого беднягу Джона. Славное круглое брюшко и довольное розовое лицо пропали, в последнее время он съежился и высох, как яблоко, побитое морозом. Алый, обшитый позументом жилет, надуваемый попутным ветром удачи и молодецки топорщившийся в былые цветущие времена, теперь висит на нем, как грот в абсолютный штиль. Кожаные бриджи покрылись морщинами и складками и, похоже, с трудом держат голенища сапог, ставшие слишком широкими для некогда крепких ног.
Вместо того, чтобы, как прежде, ходить гоголем, сдвинув треуголку набекрень, помахивать палкой с набалдашником и то и дело смачно тыкать ей в землю, твердо смотреть в лицо любому встречному, пропеть пару строк из шуточного канона или куплет застольной песни, теперь он расхаживает, задумчиво насвистывая себе под нос, опустив голову, сунув палку под мышку, а руки – вглубь явно пустых карманов.
Такова сегодняшняя участь добряка Джона Булля, но, несмотря ни на что, старик как всегда тверд духом и смел. Стоит вам сделать хотя бы намек на сочувствие или озабоченность, как он немедленно вспыхивает, божится, что богаче и здоровее его не найти во всей Англии, рассуждает о крупных суммах, которые собирается потратить на украшение дома и покупку еще одного имения, и с молодецким куражом, вертя палкой, страстно рвется устроить еще один поединок.
Хотя во всем этом есть доля эксцентричности, положение Джона, признаться, вызывает у меня большое участие. При всех его странностях и предрассудках, он остается безупречно честным стариканом. Он, возможно, не такой молодец, каким себя воображает, но по крайней мере в два раза лучше того, каким его рисуют соседи. Все его добродетели – простые, доморощенные и безыскусные – подлинны. Даже недостатки содержат в себе букет добрых качеств. Расточительность имеет вкус щедрости, сварливость – храбрости, доверчивость – веры в людей, тщеславие – гордости, а прямота – искренности. Все это происходит от избытка яркого, вольнолюбивого характера. Он похож на дуб – шершавый снаружи, солидный и крепкий внутри, на чьей коре по мере роста и повышения ценности древесины появляется все больше наростов и чьи ветви ввиду их больших размеров и пышности страшно скрипят и ропщут даже не в самую сильную бурю. В облике старого семейного особняка тоже есть нечто крайне поэтическое и живописное, и пока в нем можно жить, я с дрожью наблюдаю за попытками сделать его предметом нынешнего столкновения вкусов и мнений. Некоторые советчики Джона, несомненно, хорошо разбираются в архитектуре и могли бы оказать ему услугу, однако боюсь, что многие из них не более чем погромщики, которые, если допустить их с кирками к почтенному зданию, не остановятся, пока не сровняют его с землей и, возможно, сами себя похоронят под его обломками. Мне только остается пожелать, чтобы нынешние невзгоды научили Джона быть о смотрительнее в будущем, чтобы он перестал мучить свой разум чужими заботами, оставил бесплодные попытки бороться за благо соседей, а также мир и счастье во всем мире посредством дубинки, тихо сидел дома, постепенно отремонтировал свое поместье, развивал свой вкус согласно собственным предпочтениям, по-хозяйски обдуманно относился к доходу, заставил слушаться, если сможет, своих непокорных детей, вернул радостные сцены былого процветания и еще долго находил удовольствие в цветущей, почтенной и счастливой старости на земле предков.
