– Моя тетушка была рослая, храбрая и решительная дама: она была, что называется, настоящим мужчиной в юбке. Дядюшка, наоборот, был тощим, слабым, тщедушным человечком, весьма кротким, податливым – совсем не пара для моей тетушки. Заметили, что со дня своей свадьбы он все хирел и хирел. Властный характер супруги ему слишком досаждал, и это его погубило. Тетушка, впрочем, заботилась о нем, как могла; она призвала к нему добрую половину врачей того города, где они жили, заставляла его неуклонно выполнять их предписания и пичкала его таким количеством снадобий, что их хватило бы для населения целой больницы. Однако все было тщетно. Чем усерднее дядюшку подвергали лечению, тем хуже и хуже он себя чувствовал; дело кончилось тем, что он добавил свое имя к длинному списку жертв, принесенных на алтарь супружества и убитых нежной заботливостью.
– И его дух предстал перед нею? – спросил любознательный джентльмен, тот самый, который так настойчиво допрашивал предшествующего рассказчика.
– Не забегайте вперед, об этом вы услышите после, – ответил джентльмен-всезнайка. – Итак, тетушка была убита горем по причине смерти своего бедного обожаемого супруга. Кто знает, быть может, она испытывала угрызения совести, так как перекормила его лекарствами и своими заботами довела до могилы. Так или иначе, но она сделала все, что полагается одинокой вдове, дабы почтить его память. Она таки сильно потратилась как на количество, так и на качество своих траурных туалетов; она никогда не расставалась с изображением мужа величиной с диск небольших солнечных часов, которое носила на шее, и, сверх того, повесила у себя в спальне его портрет во весь рост. Все превозносили до небес ее поведение; было решено, что женщина, способная так отменно чтить память своего супруга, заслуживает того, чтобы обрести нового мужа.
Вскоре после смерти моего дядюшки тетушка переселилась в старинное поместье в Дербишайре, долгое время находившееся на попечении дворецкого и эконома. Намереваясь поселиться там навсегда, она взяла с собою большую часть своих слуг. Дом стоял в пустынном и диком уголке графства, среди серых дербишайрских холмов. На вершине одного из них, на виду у всех, была поставлена виселица, на которой болтался какой-то несчастный.
Городские слуги были напуганы до полусмерти при мысли о том, что им придется жить в таком страшном и жутком месте; эти настроения охватили их с особою силой, когда они вечером собрались в людской и обменялись рассказами о привидениях, то есть тем, что им довелось выслушать в течение дня. Они боялись заходить в мрачные, темные комнаты. Горничная моей тетушки, страдавшая нервами, заявила, что она никогда не решится спать в одиночестве в таком «перевернутом вверх дном старом здании», и лакей, сердобольный молодой парень, делал все, что было в его силах, чтобы рассеять ее мрачное настроение.
Тетушка и сама, казалось, была удручена заброшенным видом своего дома. Поэтому, прежде чем отправиться спать, она проверила все замки и запоры на дверях и на окнах, собственноручно спрятала столовое серебро и унесла к себе в комнату все ключи, а также маленькую шкатулку с деньгами и драгоценностями – она была женщиной аккуратной и всегда лично следила за всем. Положив ключи под подушку и отпустив горничную, она присела к туалету, чтобы заняться прической, ибо, несмотря на свое горе, была вдовой жизнерадостной и заботилась о своей внешности. Так сидела она некоторое время, смотрясь в зеркало сначала с одной стороны, потом с другой, как это обыкновенно делают дамы, когда хотят удостовериться, что они и впрямь хороши. Нелишне заметить, что днем с поздравлениями по случаю ее приезда у нее побывал один шумный и жизнерадостный сквайр, ее сосед, с которым она любезничала еще в девичестве.
Вдруг ей почудилось, что позади что-то шевелится. Она быстро обернулась, но ничего не заметила; ничего, кроме мрачного портрета ее бедного обожаемого супруга на противоположной стене.
Она тяжко вздохнула, как привыкла делать всякий раз, когда говорила о нем, и готовилась уже лечь, предаваясь размышлениям о милом соседе. Ее вздох откликнулся эхом, или, вернее, на него последовал ответ в виде такого же протяжного вздоха. Она обернулась снова, но опять ничего не заметила. Она приписала этот вздох ветру, врывавшемуся через крысиные норы старого, обветшавшего здания, и принялась не спеша накручивать волосы на папильотки, как вдруг ей показалось, что портрет повел глазом.
– Но ведь она сидела к нему спиною, – сказал предыдущий рассказчик с помятым лицом, – не так ли?
