Я был привезен сюда в столь раннем возрасте, что вскоре утратил отчетливое воспоминание о жизни в миру. Становясь сознательнее, я создал себе представление о мире по монастырю и его окрестностям, и этот мир показался мне бесконечно унылым. Так, еще смолоду, меня отравил яд меланхолии; жуткие рассказы монахов о бесах и о злых духах, которыми они стращали мое юное воображение, привили мне склонность к суевериям, и от них я так и не смог отделаться. Монахи находили такое же удовольствие в возбуждении моей легко воспламеняющейся чувствительности, как и челядь в доме отца. Я припоминаю те ужасы, которыми они пичкали мою горячечную фантазию в дни извержения Везувия. Мы находились вдалеке от вулкана – между нами лежали горы, – но его судорожные толчки сотрясали могучие скалы. Эти толчки грозили низвергнуть башни монастыря. По ночам в небе висел зловещий и мертвенный отблеск, и дождь проносимого ветром пепла падал на нашу тесную долину. Монахи толковали о подземных пустотах, о потоках расплавленной лавы, бушующей в жилах земли, о пещерах, внутри которых неистовствует серное пламя, – этих убежищах демонов и обитателей ада, – об огненных пучинах, готовых разверзнуться у нас под ногами. Все эти басни рассказывались под мрачный аккомпанемент громовых раскатов, от рева которых сотрясались стены монастыря.
Один из монахов был ранее живописцем, но удалился в обитель и отдался своему скорбному существованию ради искупления какой-то вины. Это был меланхоличный человек, занимавшийся живописью в тиши своей кельи и смотревший на искусство как на своего рода эпитимию. Его призвание, казалось, состояло в том, чтобы изображать на холсте или в воске человеческие тела и лица в предсмертных муках, во всех стадиях разрушения и тления, в его работах раскрывались жуткие тайны могил и склепов, отвратительное пиршество мух и червей. Я с содроганием вспоминаю его живописи, но в то время моя живая, хотя и болезненная, фантазия с восторгом следовала его наставлениям. Все-таки эти занятия отвлекали от сухих и однообразных монастырских обязанностей. В короткое время я приобрел навыки в рисовании, и мои мрачные произведения были сочтены достойными украсить некоторые алтари нашей часовни.
Вследствие этого уродливого воспитания я превратился в существо, исполненное чувствительности и фантазии. Все талантливое и человечное в моем характере было задушено; все нелепое и отрицательное, напротив, выпячено и выступило наружу. Я был пылок, быстр, подвижен, как ртуть, деятелен, создан для любви и обожания, но все мои лучшие качества были задавлены свинцовой рукой. Меня не научили ничему, кроме страха и ненависти. Я ненавидел моего дядю. Я ненавидел монахов. Я ненавидел монастырь, в котором был замурован. Я ненавидел весь мир и почти возненавидел себя самого, ибо считал, что я – исполненная ненависти ко всем и всеми ненавидимая тварь.
Однажды – мне было тогда около шестнадцати лет – меня послали сопровождать одного монаха, отправленного с поручением в довольно отдаленную область страны. Мы выбрались из унылой долины, в которой я томился в течение стольких лет, и после непродолжительного пути по горам перед нами открылся роскошный вид на Неаполитанский залив. О, небо! Каким восторгом я преисполнился, устремив свой взор на широкие просторы чудесной, залитой солнцем земли, которую покрывали рощи и виноградники, с Везувием, вздымающим свою раздвоенную вершину справа от нас, синим Средиземным морем налево, чарующим побережье, усеянным ослепительно белыми городами и роскошными виллами, с Неаполем, моим родным Неаполем, виднеющимся где-то далеко, далеко впереди.
О, боже милостивый! Ужели это тот самый мир, из которого я был изгнан? Я достиг того возраста, когда чувства свежи и ярки. Однако до этой поры они всячески подавлялись и замораживались. Теперь они вспыхнули со всей стремительностью запоздалой весны. Мое сердце, доселе неестественно сдавленное, распустилось в смутных, но восхитительных ощущениях. Красота природы опьянила меня – я был как в чаду. Песни крестьян, их веселые лица, их бесхитростные увеселения, живописная пестрота их наряда, сельская музыка, танцы – все, все нахлынуло на меня, как нечто волшебное. Моя душа эхом отвечала на музыку, мое сердце плясало в груди. Все мужчины казались любезными, все женщины – очаровательными.
