Я поведал ему мою печальную повесть и в каком положении нахожусь, однако скрыл свое имя и титул. Он, очевидно, заинтересовался моим рассказом, пригласил к себе, и с этого времени я сделался его любимым учеником. Он находил во мне исключительное дарование к живописи, и его похвалы разбудили мое вдохновение. О, блаженная пора моей жизни; о, благословенное время, проведенное под его кровом! Я совершенно преобразился, или, вернее, во мне выступило наружу все лучшее, что только таилось в груди, я жил и теперь таким же затворником, как когда-то в монастыре, но какое различие между этим затворничеством и тем! Все свое время я отдавал ознакомлению с возвышенными и поэтическими идеями, размышлениями по поводу всего выдающегося и благородного в истории и в искусстве, изучению и воспроизведению всего прекрасного и значительного в природе. Я всегда отдавался мечтательности, я всегда пребывал в плену моего воображения, но теперь мои мечты и фантазии держали меня в вечном экстазе. Я смотрел на своего учителя как на доброго гения, открывшего мне волшебное царство. Он не был уроженцем Генуи: он приехал туда по приглашению кое-кого из местных дворян и поселился в этом городе временно, на несколько лет, пока не закончит начатые работы. Обладая слабым здоровьем, он многое в выполнении своих замыслов по необходимости доверял кисти учеников. Он считал, что мне особенно удаются портреты, что я умею схватывать характерные и в то же время мимолетные выражения чувств и передаю их на полотне с исключительной силой. По этой причине я постоянно привлекался к работе над эскизами лиц и зачастую, когда требовалось придать какому-нибудь из них особую прелесть и красоту выражения, он доверял это мне. Мой благодетель всеми силами старался обратить на меня внимание общества, и частью, быть может, благодаря действительным достоинствам моего искусства, частью благодаря его неумеренным похвалам, я приобрел некоторую известность.
Среди принятых им заказов была картина исторического содержания, предназначавшаяся для одного из генуэзских дворцов; на этой картине предполагалось изобразить членов какого-то знатного рода. Мне был поручен один из портретов. Это был портрет молодой девушки, еще не закончившей воспитания в монастыре. Ее взяли оттуда на время, чтобы она могла позировать мне. Впервые я увидел ее в покоях одного из наиболее роскошных дворцов Генуи. Она стояла перед окном, выходящим на набережную; ее освещал поток ослепительно ярких лучей весеннего солнца, который, заливая светом богатую, обитую малиновой тканью комнату, как бы окружал ее ореолом. Ей было шестнадцать лет, и, боже, как прекрасна она была! Эта сцена произвела на меня исключительно сильное впечатление; мне показалось, что предо мной – сама юность, сама весна, сама красота. Я жаждал пасть к ее ногам и поклониться ей, как божеству. Она походила на возвышенный вымысел художников и поэтов, когда они стремятся изобразить свой
