Он призвал на помощь, чтобы усилить оскорбительность своего обращения, все присущее ему высокомерие и надменность. Я чувствовал, что это не заслужено мною. Я чувствовал, что меня не смогли оценить по достоинству. Я чувствовал, что во мне есть нечто, стоящее лучшего отношения. Мое сердце протестовало против отцовской несправедливости. Я поборол свой всегдашний страх перед отцом – я ответил ему нетерпеливо и горячо. Мой гнев пылал у меня на щеках и горел в моем взгляде; мое чувствительное сердце, однако, было отходчиво, и, прежде чем я успел излить свое негодование и обиду, я почувствовал, что оно болезненно сжалось, и залился слезами. Отец был поражен и разгневан этой неожиданною развязкой и приказал мне удалиться к себе. Я ушел молча, унося с собой противоречивые чувства.
Прошло немного времени, и я услышал голоса в соседней комнате. Между отцом и монахом происходило совещанье о том, каким способом можно было бы спокойно и быстро водворить меня в монастырь. Я принял решение. У меня больше не было ни дома, ни отца. В ту же ночь я покинул родительский кров.
Я взошел на палубу корабля, готового выйти из гавани, и пустился в странствия по белому свету. Мне было безразлично, куда направляется судно; любой город, любая страна в этом столь восхитительном мире лучше, чем монастырь. Не все ли равно, куда меня изгоняет судьба? Везде я буду в гораздо большей степени дома, чем в доме, который я покидаю. Корабль плыл в Геную. Мы прибыли туда через несколько дней.
Когда я попал в гавань, расположенную между двумя замыкающими ее волноломами, я увидел амфитеатр дворцов, церквей и изумительных парков, подымающихся ступенями друг над другом, я с одного взгляда признал неоспоримые права этого города именоваться «Генуей великолепною». Я сошел на берег, чужой для всех, не зная, что предпринять и куда направить свои стопы. Не важно – я освободился от рабства в монастыре и унижения в родительском доме. Проходя по Страда Бальби и Страда Нуова, этим улицам дворцов, и осматривая окружавшие меня чудеса зодчества, а также бродя незадолго перед закатом среди веселой и нарядной толпы по зеленым аллеям Аква Верде или между колоннадами и террасами роскошных садов Дориа, я решил, что в Генуе нельзя быть несчастным.
Понадобилось, однако, лишь несколько дней, чтобы я понял свое заблуждение. Мой тощий кошелек опустел, и впервые в жизни я испытал унизительные лишения бедности. Я никогда не знал недостатка в деньгах, и никто не предупреждал меня о возможности подобной беды. Я не имел ни малейшего представления ни о жизни, ни об ее условиях, и когда мысль о нужде поразила мое сознание, я растерялся и утратил присутствие духа. Так, без гроша в кармане, я слонялся по улицам, – увы! – не восхищавшим более моих взоров, пока случай не привел меня в изумительную церковь Аннунчаты.
Там в этот момент знаменитый в то время художник распоряжался водворением над алтарем одной из своих новых картин. Некоторые познания, приобретенные мною за время пребывания в монастыре, превратили меня в восторженного поклонника живописи. Картина потрясла меня с первого взгляда. Это было лицо мадонны, столь непорочное, столь прекрасное, с таким божественным выражением материнской нежности! В восторге перед мастерством живописца я на мгновение забылся. Я стиснул руки и не смог удержаться от восхищенного восклицания. Художник заметил мое волнение. Он был польщен и растроган. Моя внешность и манеры внушили ему симпатию, и он подошел ко мне. Я испытывал слишком настоятельную потребность в участии, чтобы оттолкнуть протянутую мне руку, а в этом человеке было столько благожелательности и обаяния, что я сразу проникся доверием.
