– Да, хочу. Я никогда не видела мальчика, которого любят лисы и вóроны. Мне очень хочется его увидеть.
Вдруг Марта спохватилась, как будто что-то вспомнила.
– Ой, да что ж это я! Хотела ж еще утром первым делом тебе это сказать. Я поговорила с мамой, и она пообещала, что сама спросит миссис Медлок.
– Ты имеешь в виду…
– Ну, то, про что говорили во вторник. Спросит, можно ли тебе в какой-нибудь день пойти к нам в гости попробовать кусочек маминой овсяной лепешки с маслом и стаканом молока.
Казалось, все интересное сошлось в один день. Подумать только: перейти пустошь при свете дня, когда небо такое синее! Побывать в доме, где живут двенадцать детей!
– Как она думает, миссис Медлок позволит мне пойти? – взволнованно спросила Мэри.
– Матенька думает, что позволит. Она же знает, какая чистюля моя мама и в каком порядке содержит дом.
– Если я пойду, я увижу не только Дикона, но и твою маму, – мечтательно сказала Мэри. Было видно, что такая перспектива ей очень нравится. – По твоим рассказам, она совсем не похожа на индийских мам.
Работа в саду и приятные волнения второй половины дня расположили ее к умиротворению и задумчивости. Марта оставалась с ней до времени чаепития, но сидели они в приятной тишине, почти не разговаривая. Однако перед тем, как Марта отправилась вниз за подносом с чаем, Мэри задала ей вопрос:
– Марта, а у судомойки сегодня опять болел зуб?
Марта немного насторожилась.
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что, пока я тебя долго ждала, я открыла дверь и прошла в конец коридора – посмотреть, не идешь ли ты. И я снова услышала вдалеке плач, точно как в тот вечер. Но сегодня нет ветра, так что это не могло быть его уланданье.
– Ох, – беспокойно вздохнула Марта. – Не ходила бы ты по коридору и не прислушивалась бы. Мистер Крейвен так разозлится, что не будем знать, что и делать.
– Я не прислушивалась, – возразила Мэри. – Я просто ждала тебя – и услышала. Уже в третий раз.
– Ой-ой! Миссис Медлок в колокольчик звонит, – заторопилась Марта и разве что не выбежала из комнаты.
– Это самый странный дом, в каком когда-либо жили люди, – сонно произнесла Мэри, уронив голову на мягкое сиденье стоявшего рядом кресла. От свежего воздуха, работы в саду, прыганья через скакалку она чувствовала такую приятную усталость, что сразу уснула.
Почти целую неделю солнце посылало свои яркие теплые лучи в замкнутое пространство «таинственного сада». Так теперь Мэри мысленно называла его. Ей нравилось такое название, а еще больше нравилось, что, когда красивые старые стены сада смыкаются вокруг нее, никто не знает, где она находится. Это все равно что оказаться отрезанной от мира в некоем сказочном месте. Те немногие книги, которые она прочла и которые ей понравились, были волшебными сказками, и в некоторых из них рассказывалось о чудесных садах. В них люди иногда засыпали на сто лет, что казалось Мэри довольно глупым. Она отнюдь не собиралась засыпать, напротив, с каждым днем, проведенным в Мисслтуэйте, она все больше пробуждалась к жизни. Ей начинало нравиться проводить время на свежем воздухе; она перестала ненавидеть ветер, даже научилась получать от него удовольствие. Теперь она бегала быстрее и дольше, а через скакалку могла перепрыгнуть сто раз без остановки. Луковки в таинственном саду, должно быть, очень удивлялись: земля вокруг них была так аккуратно расчищена, что теперь они могли дышать вволю, и – знала бы это госпожа Мэри! – воспряли под темной землей и начали бурно развиваться. Солнечное тепло могло беспрепятственно проникать к ним, а когда шел дождь, вода сразу же просачивалась сквозь рыхлую землю и поила их – и они ожили.
Мэри была необычной, очень решительной маленькой личностью, и теперь, когда у нее появилось дело, на которое можно было направить эту решимость, она отдалась ему полностью. Она постоянно вскапывала землю, выдергивала сорняки, эта работа с каждым часом доставляла ей все больше удовольствия и ничуть не утомляла. Она представлялась ей захватывающей игрой. Бледно-зеленых остроконечных побегов оказалось куда больше, чем она ожидала. Казалось, они проклевывались повсюду, каждый день она находила новые, часть из которых, совсем крохотные, едва виднелись над поверхностью земли. Их было так много, что ей на память приходило выражение Марты – «тьма-тьмущая» и ее объяснение насчет луковиц, самостоятельно размножавшихся под землей. В течение десяти лет они были предоставлены сами себе и, вероятно, расплодились, как подснежники, тысячами. Ей было интересно, сколько времени понадобится, чтобы они подросли и удалось бы определить, что это за цветы. Иногда она прекращала копать и окидывала сад взглядом, пытаясь представить себе, каким он будет, когда его сплошь покроют цветущие растения.
