За эту солнечную неделю Мэри сблизилась с Беном Уизерстаффом. Несколько раз она удивляла его, внезапно возникая рядом, – словно мгновенно вырастала из-под земли. По правде сказать, она просто боялась, что, завидев ее, он соберет свои инструменты и уйдет, поэтому подбиралась к нему как можно осторожней. Но, надо признать, теперь он не возражал против ее присутствия. Возможно, втайне ему даже льстило ее желание разделить компанию со стариком. А кроме того, девочка стала более дружелюбной, чем прежде. Ему было невдомек, что, повстречавшись с ним впервые, она разговаривала с ним так, как привыкла разговаривать с туземцами, не понимая, что суровый крепкий старик-йоркширец не приучен кланяться своим хозяевам и молча повиноваться их приказам.
– Ты прям как робин, – сказал он ей однажды утром, когда, подняв голову, заметил, что она стоит перед ним. – Никогда не знашь, ковды появишься и откель.
– Мы с ним теперь друзья, – сказала Мэри.
– Эт’ на него похоже, – чуть укоризненно ответил Бен Уизерстафф, – заводить дружбу с женским сословием просто чтоб похвастать. Нет ничего такого, чего бы он не сделал, чтоб похвастать да хвостом повертеть. Гордыни в нем – хоть отбавляй.
Бен очень редко произносил распространенные фразы, а порой и вовсе отвечал на вопросы Мэри лишь нечленораздельным ворчанием, но сегодня наговорил больше обычного. Распрямившись и поставив ногу в кованом ботинке на наступ лопаты, он оглядел Мэри и отрывисто спросил:
– Кольки ты уж здесь?
– Думаю, около месяца, – ответила девочка.
– Мисслтуэйт учинает тобе впрок идти, – сказал садовник. – Покруглей малость стала, и уж не така жёлта. Ты ковды напервой тут в огороде объявилась, смахивала на ощипанного вороненка. Я ще подумав: веком не видал таку хилую заморенную девчонку.
Мэри не была тщеславна и никогда не придавала особого значения своей внешности, поэтому почти не расстроилась.
– Я знаю, что поправилась, – ответила она, – на мне теперь чулки плотнее сидят. Раньше сползали складками. А вот и робин!
Робин действительно появился и выглядел, как показалось Мэри, еще лучше, чем обычно. Его алая жилетка блестела, как шелк, а сам он кокетливо взмахивал крылышками и вертел хвостиком, склонял головку набок и прыгал вокруг с прелестной грацией. Определенно ему хотелось, чтобы Бен Уизерстафф им восхитился. Но Бен саркастически заметил:
– Ой-ей, эво и ты! Знамо, и я сгожусь, коли никого краше нету. Должнó, ты энти две недели перышки чистил да жилетку подкрашивал. Знам, чо ты замыслил. Небось, ухлестываешь за какой-нить наглой молодой мадамой, втираешь ей, мол, ты самый боевой да удалой среди робинов на всех мисслских пустошах и готов побиться с ними всеми.
– Ой! Смотрите на него! – воскликнула Мэри.
Робин явно пребывал в приподнятом, даже дерзком настроении. Мелкими прыжками он подступал все ближе и ближе к Бену Уизерстаффу и смотрел на него все более заискивающе. Потом взлетел на ближайший куст смородины, склонил головку и пропел короткую песенку, специально для Бена.
– Думашь, меня этим купить можно? – сказал Бен, состроив такую гримасу, что Мэри безошибочно поняла: старик пытался скрыть удовольствие. – Думашь, никто не устоит супротив тебя?
Тут робин расправил крылышки, вспорхнул и – Мэри глазам своим не поверила – опустился прямо на ручку лопаты Бена. Выражение лица старика начало медленно меняться. Он стоял неподвижно, словно боялся даже дышать и готов был замереть навечно – лишь бы его робин не улетал. Тихим ласковым шепотом, как будто говорил что-то совсем другое, он произнес:
– Будь я проклят! Знат, паршивец, как пронять человека, знат! Это ж просто жуть, какой он башковитый!
И садовник стоял, не двигаясь и даже не дыша, пока робин еще раз не взмахнул крылышками и не улетел. Да и после этого долго стоял, глядя на ручку своей лопаты, будто в ней было заключено какое-то волшебство, а после снова принялся копать и несколько минут не произносил ни слова.
Но поскольку время от времени его губы растягивались в подобии улыбки, Мэри не побоялась заговорить с ним сама.
– А у вас есть свой огород? – спросила она.
– Не-а. Я бобыль, живу с Мартином в сторожке у ворот.
– А если б он у вас был, что бы вы в нем посадили?
– Капусту, картошку, лук.
– А если бы вы захотели устроить цветник, – не сдавалась Мэри, – что бы вы посадили?
– Каки-нить душисты растенья, но боле всего – розы.
Лицо Мэри просияло.
– Вы любите розы? – спросила она.
Прежде чем ответить, Бен Уизерстафф выдернул сорняк и отбросил его в сторону.
– Ну да, люблю. Меня приучила молодая леди, у которой я садовничал. У нее их была тьма в саду, она их любила, как детей малых али как… робинов. Я видал, как она наклонялась и целовала их. – Он выдернул еще один сорняк и нахмурился, глядя на него. – Тому уж десять лет как минуло.
– А где она теперь? – спросила Мэри с большим интересом.
– На небесах, – ответил он и глубоко воткнул в землю лопату, – коли верить тому, что говорит пастор.
– А что случилось с розами? – с еще большим интересом спросила Мэри.
– Они остались сами по себе.
Мэри пришла в большое возбуждение.
