Не надо проводить точных исторических параллелей. Само собою разумеется, что портретного сходства мы тут получить не сможем, но вместе с тем каждому ясно, в какую эпоху мы живем. Каждый помнит, как недавно еще, в сытом и устоявшемся мире, законном и по-своему добродетельном, звучали благодарственные молитвы фарисея, и каждый слышит, как за окнами домов толпа и сейчас взывает: «Распни, распни Его!» И каждый чувствует тяжелую поступь шагов, возносящих свой крест на Голгофу.
Кроме такого макрокосмического вечного воплощения Евангелия в мире, есть и иное – существует некий микрокосм Евангельского повествования. Это каждая отдельная душа человеческая. И не то что каждому человеку дано как бы повторить один из Евангельских образов – нет, – каждый повторяет все Евангелие, или, вернее, может повторить все Евангелие. Мы в себе совмещаем и мытаря, и фарисея, и верим, и не верим, и следуем за Христом, и предаем Его, и отрекаемся от Него, и висим рядом с Ним на кресте, и, как разбойник, взываем, чтобы Он помянул нас в Царствии Своем[87].
В этом смысле неложно обетование, данное Христом грешнице, что то, что она сделала Ему, помянется везде, где будет проповедано Евангелие[88].
И можно говорить не только о подражании Христу, а и о каком-то неизбежном подражании Евангелию, не только о том, что человек стремится к Христову совершенству, но и о том, что он падает во все бездны, о которых повествует нам Евангелие.
Человек вечно находится в раздоре, в расколе, в несмолкаемом споре с самим собой. И внутренний путь его определяется, с одной стороны, своими собственными законами, непередаваемыми внутренними событиями, изменениями таинственных пейзажей его души, – с другой стороны, находится в зависимости от внутреннего пути эпохи, в которую он живет, отражает ее, сотрудничает с ней. Если эпоха фарисействует – то очень трудно человеку не быть фарисеем, если эпоха насыщена трагизмом, если все гибнет кругом, если человечество чувствует себя на Голгофе – то и отдельный человек гораздо острее воспринимает этот трагизм жизни, легче идет путем жертвы, сознательно подымает крест на свои плечи.
В этом смысле макрокосм связан с микрокосмом. Они взаимно обусловлены, они взаимно влияют.
И если принять такую возможность стояния каждой эпохи под особым знаком евангельских образов, то, может быть, будет ясно, что каждая эпоха имеет какие-то специфические свои добродетели, а также особые пороки, ей преимущественно свойственные. Может быть, можно условно говорить об истории пороков и об истории добродетелей. И это было бы так же характерно, как говорить об истории искусства или истории образа правления, истории мысли человечества и т. д.
Но если мы внимательно присмотримся к тому, как развивается в мире человеческий дух, то увидим, что самое для него характерное – это чередование огромных, почти всегда мучительных и трагических подъемов с эпохами некоего мерцания, блюдения огня, консервирования уже потухающих порывов.
Ветхий Завет является в известном смысле точным регистратором того, как это происходило в Израиле.
Начиная с блаженных времен райского существования, когда Адам давал имена всему существующему и общался с Богом, начинается длинная цепь падений и восхождений человечества. Райское блаженство было прервано грехопадением. Человек оказался вынужденным в поте лица есть хлеб свой, – может быть, в поте лица, то есть с невероятными духовными усилиями сберегая в своей душе отблеск райского света. Он был призван как бы только к консервированию, к памятованию, к верности, а не к новым Богооткрытиям, не к новым райским видениям. И даже в этой малой задаче он падал и предавал, он опустился на самое дно греха, он, в лице Каина, поднял руку на брата, он, в лице бесчисленных своих представителей, грешил и предавался пороку.
Что в этих сумерках первозданного человечества могло быть особой добродетелью? Только эта верность райским воспоминаниям, только эта вера грядущим событиям, только трезвая и размеренная поступь, пересекающая долину плача и греха.
Так рождался прототип законников, прототип всех блюдущих вчерашний день, охраняющих традиции, сделавших верность и память вершиной своих восхождений.
Душа человеческая, может быть, тогда уже испугалась дерзаний. (Не дерзание ли увело прародителей из Эдема?) Душа человеческая тогда уже стала ограничивать свою свободу. (Не свобода ли заставила Еву поддаться искушениям змия?) Душа человеческая отреклась от выбора. (Выбирают только падение, только отречение. Добродетель же призывает к неподвижному пребыванию во вчерашнем дне, к блюдению, к памяти, к ожиданию.)
Так начался унылый, будничный, однообразный путь падшего человечества. И это длилось века.
Изредка эти сумерки прорезались молнией. Бог нарушал Свое вековое молчание. В свободно выбранное рабство и окаменение врывался голос Божией трубы, пророки звали мир из его окостенения к новому пламени, они говорили о гневе Божием и об огне, который сожжет мир, в сущности, они вновь и вновь звали мир к выбору и свободе.
