Несколько иное отношение к страданию у католиков. Там существует культ страдания – страдать или умереть св. Терезе. Там числят удары, нанесенные Христу, отмечают все орудия пыток, которые употребляли палачи, вникают в их утонченную жестокость.
Из этих настроений возникает жажда стигматизма, вещественного участия в Христовых страданиях.
Трудно понять взаимоотношение этих несомненно экзальтированно-чувственных отношений к страданиям Христа, к Его крови и плоти, с верой в таинство Евхаристии.
В конце концов одно исключает другое. Или подлинное приобщение к Телу Христову находит Angèle de Foligno, когда пьет кровь Христа, – и тогда ей Евхаристия не нужна, или же в этом отношении есть соблазнительное искажение жертвенной Христовой тайны,
Во всяком случае, специфическая эмоциональность католических святых вряд ли может быть понятной на православном Востоке.
Не буду повторять в тысячный раз характеристики нашего времени. Всякому, кто не слеп, очевидна его гибельность, всякий, кто не глух, слышит подземные раскаты приближающегося землетрясения. Но есть в нашей эпохе одна черта, утверждение которой может показаться парадоксальным – до такой степени, на первый взгляд, все в ней говорит об обратном. Парадокс этот заключается в том, что наша безбожная – а не только нехристианская – эпоха, наше материалистическое, нигилистическое, лаицизированное время вместе с тем оказывается временем как бы по преимуществу христианским, как бы призванным раскрыть и утвердить христианскую тайну в мире. И точнее, тайну христианского Апокалипсиса. Этот парадокс подтверждается не развитием каких-либо христианских учений, не наличием крупных богословов в различных исповеданиях, не развитием экуменического движения или успехами миссионерской работы, а самой сущностью нашей эпохи, ее гибельностью, ее какой-то обнаженностью.
Какими идиллическими кажутся нам прошлые века истории. Как прочна и неприкосновенна была в них жизнь – жизненный уклад, границы государств, экономический строй, образ правления, образ мышления, стройность философских систем, темп жизни, прочность профессий, налаженность семей, святость частной собственности, мощь церковных организаций и т. д. Гибель, смерть, призрачность жизни, хрупкость быта – разве это было понятно людям последних веков? В человеческих сердцах, в народах, во всем мире царствовала полнокровная и румяная языческая жизнь. Чего же дивиться, что эта языческая жизнь проникала зачастую, то в грубой, то утонченнейшей форме, и в христианское сознание? Она была госпожой.
И одинокими пророчествами, каким-то эхом вечности звучат в этом прочном времени голоса отдельных людей, как Достоевский и Толстой в России и такие же единицы на Западе.
Трехмерное пространство казалось ненарушимым. Законы природы преграждали все пути чудесам. Прогресс и эволюция медленно катили свой воз в гору, к общедоступному счастью, к точно вымеренной справедливости, к трезвому и расчетливому братству человечества.
Но вот в наших домах зашатались и упали стены, а за ними оказались не привычные улицы привычных городов, но какой-то необъятный пустырь, по которому разгуливают все ветра вселенной. Жизнь оказалась короткой, непрочной и не очень дорого стоящей. Границы государств покоробились и сместились. Законы рухнули. На человеческую душу нахлынул первобытный хаос. Вместо крепкой, нормальной, самоуверенной жизни в нашу судьбу ворвалась смерть.
Смерть сделала нас дальнозорче и прозорливее. Смерть стерла все узоры причудливых рисунков жизни и заменила их простым, точным и единственным рисунком креста. Человечество, просыпаясь и оглядываясь, с удивлением и недоумением увидело, что оно находится на Голгофе. И Голгофа постепенно становится единственным местом, на котором может быть человеческая душа. Все остальное или обличено, или обличается. Все остальное просто как-то недостаточно серьезно, не питательно, не реально, призрачно.
