Очень часто в церкви происходит еще одна скрытая борьба, которая изредка, но всегда очень остро выходит на поверхность. Это борьба между двумя сыновьями Отца: между блудным сыном, который уходил и вернулся, и сыном верным, который всегда был в отчем дворе[97]. Верный сын не любит своего блудного брата, напоминает Отцу о своей всегдашней верности, говорит, что блудный не так давно во дворах отчих, а потому и не должен чувствовать себя дома, не должен принимать тех даров, которые ему дает Отец. Конечно, мы все блудные сыновья, и не только по нашим личным биографиям, но и по тому общему потоку блудных сыновей, с которыми мы вместе влились в церковь. Можно сказать, что вся русская религиозно-философская мысль за редким исключением принадлежит блудным сыновьям. И, конечно, это наш грех. Но мы знаем, что церковь не делит своих детей на тех, кто изначально в ней был, и на работников одиннадцатого часа[98]. Ни к чему людям применять это деление и мерить степени православности. Кроме того, у блудных детей может быть одно специальное поле для работы. Мы знаем, какие сдвиги сейчас происходят в мире, какие новые слои людей начинают прислушиваться к голосу церкви, как среди неверующих она начинает пользоваться все большим и большим влиянием. Вот для этих новых людей, быть может, голос блудных сыновей более доступен, язык их более понятен. Новых людей не пленишь ни чуждым им бытом, ни эстетической церковной архаикой – им нужна только правда Христова, призыв христианской свободы, христианское утверждение личности. И в этом смысле религиозный пафос блудных детей им гораздо доступнее, чем пафос тех, кто любит в церковной жизни каждую мелочь и каждый обычай, кто сжился с каждой мелочью и слил ее в нечто общее с главным.
Итак, подводя итоги всему сказанному, мы можем утверждать, что наша эмиграция религиозно оправдает себя лишь в том случае, если будет крепко стоять на почве подлинной духовной свободы, если не поддастся соблазнам современных идолопоклоннических религий, если пронесет через свои скитания незапятнанной веру в человека, в его богоподобие, в изначальную и ни с чем не сравнимую ценность человеческой личности. Мы знаем, как попиралась религиозная свобода в прошлом, и попиралась силами, внешними для христианства. Мы можем почти с полной уверенностью сказать, что в России при всех возможных режимах для религиозной свободы будут уготованы Соловки. И поэтому особенно мы склонны рассматривать, как нечто совершенно исключительное и провиденциальное, тот дар свободы, который мы имеем, считаем, что он нам дороже всякого земного благополучия, всякой внешней признанности, всякой укорененности в жизни. И мы обязаны, во-первых, быть стойкими и мужественными в защите нашей христианской свободы как от нападок, совершаемых по злой воле, так и от нападок, совершаемых по неведению. Во-вторых, мы обязаны быть достойными нашей свободы, то есть вместить в нее максимальное творческое напряжение, раскалить ее самым настоящим духовным горением и претворить в дело, в неустанное деланье любви.
Страдание неизбежно в жизни. Каждой религии приходится считаться с ним как с фактом. Максимальная напряженность страдания есть смерть.
Дохристианское отношение к смерти и страданию стремилось преодолеть их извне, до некоторой степени не заметить их, выработать стоическую выносливость и безразличие к страданию, уйти от него в себя и сделать его по отношению к себе внешним, чего можно и не допустить в свою внутреннюю жизнь. Таково отношение индусской мистики к страданию, таково отношение стоиков.
В христианстве отношение к страданию и смерти является основным и определяющим.
