Таинство ближнего полностью

Не так давно мне пришлось быть на военном кладбище. Сотни аккуратных, тесно прижатых друг к другу могил ряд за рядом занимали огромную площадь. Над каждой могилой крест, нет, не крест, а крестообразный меч. Острие меча ушло в землю, перекладина образует перекладину, как бы крестную. Рукоятка – верхняя часть креста. Крест стал мечом или меч крестом. Такое же слияние креста и меча мы знаем в Средневековье. Тогда перекладина намеренно делалась очень широкой, чтобы меч напоминал крест, а в рукоятку вставлялся ковчежец с мощами. Кроме того, припомнилось мне и частое публицистическое сближение этих коротких, огромных слов. Много этими сближениями играли, ими покрывали пафос войны, оправдывали насилие. Как бы то ни было, сближение это нередко, нередко стремление слить меч и крест.

И в каком-то единственном, совсем ином смысле, мы имеем это сближение и в Евангелии. «И Тебе самой оружие пройдет душу». Обоюдоострый меч Богоматери. Первое различие с общеупотребительными сближениями, и самое существенное. Когда наши публицисты говорят «крест и меч», они под крестом предполагают пассивное претерпевание страданий, а меч является для них символом активности. В Евангелии не так. Крест вольно – значит, активно – подъемлется Сыном Человеческим. Меч же наносит удар, рассекая душу, которая пассивно принимает его. По Евангелию, меч – это символ страдания, пассивно претерпеваемого, не вольно избранного, а неизбежного, оружие, проходящее душу. Крест Сына Человеческого, вольно принятый, становится обоюдоострым мечом, пронзающим душу Матери, не потому, что Она вольно его избирает, а потому, что Она не может не страдать страданиями Сына.

И этот обоюдоострый меч не есть единый и неповторимый, связанный лишь с судьбою Богоматери, – он нас всех чему-то учит и к чему-то обязывает. Чтобы это понять, необходимо почувствовать путь Богоматери на земле, увидеть всю его и исключительность, и общность.

Православное сознание носит всегда в глубинах своих тайну Богоматери. Для него Она не только страдающая Мать у креста распинаемого Сына, Она и Царица Небесная, честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим. Православное сознание воспринимает Ее, Деву из колена Иудина, Дочь Давидову, как Мать всего живого, как живое и личное воплощение Церкви, как человеческое Тело Христово. Покровом Божией Матери охраняется мир, – и она мать сыра земля. Вот этот последний образ в связи с мыслями о кресте, становящемся мечом обоюдоострым, приобретает еще новую силу. Земля Голгофы с водруженным на ней крестом, пронзающим ее, земля Голгофы, обагряемая кровью, – не есть ли это материнское сердце, рассекаемое мечом? Голгофский крест оружием проходит душу земли – Матери.

И если отвлечься от того, что явлено нам в прославленном образе Богоматери, если воспринимать Ее только в Ее земном пути, то есть там, где возможно говорить о «подражании» Ей, то этого совершенно достаточно, чтобы христианская душа поняла какие-то особые возможности, открывающиеся пред ней. Именно на этом Богоматеринском пути надо искать оправдания и обоснования наших чаяний, найти религиозный и мистический смысл подлинного человекообщения, который вне его как-то ускользает от нас.

Можно прямо утверждать, что подлинное, религиозное отношение к человеку во всем своем объеме, со всеми частными и личными подробностями, только тогда и раскрывает себя до конца, когда освящено путем Богоматери, направлено по Ее стопам, Ею озаряется.

И тут самое главное – почувствовать, что такое Голгофа Сына для Матери.

Он терпит вольные крестные страдания – Она невольно со-страдает Ему. Он несет грехи мира – Она со-трудничает Ему. Она со-участвует, Она со-чувствует, со-переживает, – Его плоть распинается, – Она со-распинается.

Не будем мерить степень голгофских мук. Мера их нам дана: крест Сына во всем своем объеме, во всей своей тяжести становится обоюдоострым мечом, пронзающим материнское сердце. Эти муки уравнены их безмерностью. Разница только в том, что активное, вольное и волевое принятие их Сыном становится пассивным, неизбежным со-приятием Матери.

На Голгофе слова Благовещения «се раба Господня» звучат не торжественно, в них заглушена мысль о том, что отныне ублажат Меня все роды (Лк. 1:48). На Голгофе Она раба страдающего Сына-Бога, раба Его страдания. Та же покорность, что и в день благой вести, то же самое со-участие в Божием домостроительстве, но там это были пути к Рождеству, к со-участию в ангельском пении: …слава в вышних Богу и на земле мир, в человеках благоволение! (Лк. 2:14) – тут же это соучастие в предвечно-неизбежной голгофской муке, в кенозисе Бога. Камни и скалы расседались, земля трескалась, завеса храма разорвалась пополам, душу Матери прошло крестное оружие. Сын отдал Дух в руки Отца.

Конечно, у Богоматери была своя собственная судьба, свой крест. Но можно ли назвать Ее судьбу крестом, вольно выбираемым и подымаемым на плечи? Мне кажется, что Ее судьбой был крест Сына, становящийся мечом, пронзающим душу.