И если мы с такой мерой греха будем проверять наши отношения к людям, то увидим, что каждое из них греховно. Греховно до конца наше отношение к дальним, которых мы не умеем воспринимать как образ Божий и не пытаемся никак усыновлять. Греховно отношение и к тем, которым мы как будто и служим, и помогаем, но не ранимся ими, не чувствуем всей силы их креста как оружия, пронзающего нашу душу. Наконец, греховно отношение и к самым близким, которых мы иногда и воспринимаем в полной мере должного отношения, то есть пронзаемся их крестами, и видим в них и образ Божий, и усыновляем их, – но делаем это только в какие-то особые минуты их и нашей жизни, а потом вновь ниспадаем в естественное, то есть греховное безразличие по отношению к ним. Наконец, греховно наше отношение к Человеку из человеков, к Сыну Человеческому, потому что и Его крест редко воспринимается нами как орудие, проходящее нашу душу.
И что мешает? Что делает все наше человекообщение внутренне греховным и порочным? То, что мы в духовных наших путях руководствуемся мерою естественных законов и исчисляем свои естественные силы, забывая, что на христианском пути наши силы сверхъестественны, а потому и неисчерпаемы. Можно точно сказать, что мешает нам скудость веры.
В христианской жизни должно быть не только юродство креста, но и юродство меча, не только распинание себя, но и сораспятие себя, стояние на Голгофе, у подножия каждого человеческого креста.
Христианская душа должна быть сыновней, то есть крестоносицей, и материнской, то есть принимающей в сердце свое меч.
Страшно становится глядеть на свою жизнь, проверяя ее верностью кресту-мечу. Ничего, кроме отпадения, измен, холода и безразличия, она не являет. Каждое отношение к человеку – только грех, всегда грех. Всегда по законам этого мира, никогда по образу Божию. И лукавый разум подтверждает неизбежность этих естественных законов, непомерность, невыносимость креста, непомерность меча. Как сделать, чтобы слово крестное не было ни безумием, ни соблазном?
Сын Божий, вечный прообраз всякой человеческой души, молил Отца: да будет воля Твоя. И о том же говорили слова Матери: се Раба Господня. И это же находим мы в самых глубинах наших человеческих сердец, Богообразных и Материнских по своей духовной сущности.
Это дает нам какие-то силы – не в том, что мы избавляемся от греха в отношении к Богу и людям, но, по крайней мере, в том, что мы этот грех чувствуем как грех, а не как законное и естественное состояние, оправдываемое и разумом, и природой.
Для многих обетование блаженства нищих духом кажется непонятным. Непонятным кажется, что подразумевается под выражением «нищета духа». Некоторые изуверы считают, что это есть обеднение духа, освобождение его от всякой мысли, чуть ли не утверждение греховности всякой мысли, всякой интеллектуальной жизни. Другие, не приемля такого толкования, готовы считать слово «духом» чуть ли не вставкой в подлинный евангельский текст.
Разберемся, как надо понимать это выражение.
При монашеском постриге постригаемый среди других обетов дает обет нестяжания, то есть нищеты, который можно понимать материалистически, то есть как отказ от всякого накопления вещественных богатств. Строгое выполнение этого обета привело бы к блаженству нищих, но в таком материалистическом и узком толковании нет еще раскрытия всего понятия «блаженны нищие духом».
Обет нестяжания может быть и должен быть расширен и на духовную область, человек, дающий его, должен отказаться и от духовного стяжания, что дает ему нищету духовную, за которую обещано блаженство. Но что такое «духовное нестяжание»?
