Произошло явление небывалое. Якобы на почве гуманизма, якобы во имя человечества, или, во всяком случае, одной его части – трудового класса, пролетариата, в забвении Бога и в отречении от Христа, возродился суровый аскетический путь. Каждый верный был обязан оставить не только отца и матерь свою, каждый верный выводился из-под законов обычной, применившейся к человеческим слабостям морали, – ему внушалась иная, суровая мораль, мораль классовая. Во имя дела, во имя торжества целого он должен был отрекаться от всего, вплоть до отречения от своего лица человеческого. Чердаки мира, проплеванные и прокуренные, кабачки всех европейских столиц могли бы много рассказать о том, как калечились людские души во имя нового безбожного закона, как истреблялись «предрассудки» в этих душах, как предъявлялись им требования суровой партийной дисциплины, как все подчинялось поискам единой, пусть фальшивой, жемчужины – не Царствия Небесного, не небесной веси, а веси земной.
Любопытно, что сказал бы Леонтьев об этом, но далеко не розовом, антихристианстве, если бы догадался о его аскетической окрашенности.
Воистину, Антихрист должен быть великим аскетом и носить власяницу, потому что это то, что покоряет и пленяет мир, спящий мягко и одевающийся пышно, и пьющий, и ядущий. Да, миру вновь предписывались слезы – но уже не слезы христианства, мир вновь отрекался от своих культурных ценностей, шел на некое auto da fé, но не во имя Бога живого, а во имя торжествующего в отдаленных веках безликого, сурового коллектива.
Не только Леонтьев, но и захвативший новую эпоху Розанов не успел задуматься о том, что это значит: слишком события были стремительны, слишком трудно было ввести их в сознание.
Ну, а мы видим, мы можем понять. Мы обязаны оглядеться, найти свои ошибки, исправить их.
И прежде всего мы должны заново переоценить гуманистическую легенду, противополагающую «темный лик» дела Христова розовому великолепию внехристианского вечного праздника. Тут уже не приходится говорить: против розового гуманизма – как говорил Леонтьев, или: «я боюсь темного лика» – как говорил Розанов. Тут приходится спросить себя: да темен ли лик христианского подвига, да так ли уж лучезарен лик внехристианской культуры?
Тут приходится по подлинникам, внимательно, сосредоточенно пересмотреть свои многовековые утверждения.
И прежде всего, дать себе отчет – что такое христианский аскетический путь?
Знаю, каждый сразу представляет себе изможденные лики святых на византийских иконах, бестелесность их, темноту и мрачность, духоту катакомб, какое-то невыговоренное, но до конца прочувствованное проклятие миру и радостям его. Знаю и утверждаю, что все это совершенно не соответствует тому, что было, тому, что есть, и тому, что будет. Мне хочется доказать свою мысль подробным разбором творений одного из самых замечательных отцов Церкви, обращающегося главным образом к монахам, к молчальникам, к аскетам. Я говорю о творениях Исаака Сириянина. И на этом, так сказать, предельном выражении того, что именуется «темнотой христианства», показать ошибочность такого именования, какое-то роковое заблуждение в таком именовании. И чтобы не прятаться, не малодушествовать, я начну с самых страшных текстов Исаака Сириянина, от которых, может быть, вздрогнуло бы не только розовое сердце Розанова, но и черное сердце Леонтьева. Этим я как будто бы затрудняю свою задачу, но только так она может быть исчерпана.
