«Тот странник, кто мыслию своею встал вне всего житейского. Тот плачущий, кто по упованию будущих благ все дни жизни своей проводит в алчбе и жажде. Тот монах, кто пребывает вне мира и всегда молит Бога, чтобы улучить ему будущие блага. Богатство монаха – утешение, находимое в плаче, и радость от веры, воссиявающей в темницах ума. Тот милостив, кто в мысли своей не отличает одного от другого, но милует всех». «У праведника, не познавшего своей немощи, дела его как бы на острие бритвы, и вовсе недалек он от падения и от тлетворного лова, – разумей же демона гордыни». «Пока живы у тебя чувства, при встрече с кем бы то ни было почитай себя мертвым, потому что если во всех членах твоих не умалится греховное разжжение, невозможно приобрести себе спасения». «От искушений человек приобретает душу одинокую и беззащитную, сердце омертвевшее и смиренное. ‹…› В нас срастворяются и утешения, и поражения, свет и тьма, брани и помощь, короче сказать, теснота и пространство». «Терпение есть матерь утешения и некая сила, обыкновенно порождаемая широтою сердца». «Иной смирен по страху Божию, другой смирен по радости. И смиренного по страху Божию сопровождают во всякое время скромность во всех членах, благочиние чувства и сокрушенное сердце. А смиренного по радости сопровождают великая простота, сердце возрастающее и неудержимое».
Я нарочно кончаю этим текстом, потому что в нем еще иной ключ к уразумению аскетизма. Все же, мне кажется, основное понятие аскетики есть именно эта великая простота, сердце возрастающее и неудержимое. Трудный путь, о котором говорит нам Исаак Сириянин, – отречение от «мира сего» для стяжания мира Божия, – заключается в этом раскрывании сердца.
Не знаю, нужно ли подробно комментировать приведенные мною тексты. Мне кажется, что они в абсолютной наглядности опровергают установившийся предрассудок «темного лика», точно так же, конечно, как и не соответствуют чаяниям «розового христианства». В них мера, гармония, достигнутая полнота вещей, правильное взаимоотношение двух заповедей, мир в Боге и Бог в мире. Никакими силами не оторвать от аскетического пути мирского делания, по учению Исаака Сириянина. Только в любви к человеку – в сердце милостивом открывается божественное услаждение. И пусть многократно и разнообразно искажена эта истина. Пусть суровый путь отречения протекает у многих вне Бога, пусть иногда он отрицал любовь к брату-человеку – все это различные, более или менее неисправимые искажения подлинного пути.
Я думаю, что не будет заблуждением сказать, что в области русского религиозного пути особенно сильно утверждено начало творения мира – не мира сего, а мира Божия. Русский религиозный путь именно так раскрывается.
Русская мысль всегда стремилась увидеть в деле человеческом дело Божие, осмыслить дело творения в мире, как от Бога данную задачу и цель. Положительных доказательств такого понимания русской религиозной задачи столько, сколько отдельных представителей русской религиозной мысли. Но, наряду с положительными доказательствами, обладают несомненной силой и доказательства отрицательные.
Дело в том, что во всех своих искажениях, во всех своих отходах от первоначальной религиозной заданности, русский дух никогда не изменял своей верности образу Божию в творениях, Богу изменял, а образу Божию оставался верен. На этой особенности построен знаменитый парадокс Соловьева: «Человек произошел от обезьяны, а потому положи душу свою за други своя».
