«Если милостивый не бывает выше своей правды, то он не милостив, т. е. милостивый не только дает людям милостыню из своего собственного, но и с радостью терпит от других неправду и милует их. А когда препобедит правду милостынею, тогда увенчивается не подзаконным венцом праведников, но евангельским венцом совершенных». «Милосердие и правосудие в одной душе – то же, что человек, который в одном доме поклоняется Богу и идолам. Милосердие противоположно правосудию. Правосудие есть уравнение точной меры, потому что каждому дается, чего он достоин, и при воздаянии не допускает склонения в одну сторону или лицеприятия. А милосердие есть печаль, возбуждаемая милостью, и ко всему сострадательно преклоняется: кто достоин худого с ним обращения, тому не воздает злом, а кто достоин доброго воздаяния, того преисполняет с избытком. Как сено и огонь не терпят быть в одном доме, так и правосудие и милосердие в одной душе. Как зерно песку не выдерживает равновесия с большим куском золота, так требования правосудия тоже не выдерживают равновесия с милосердием Божиим. Что горсть песку, брошенная в великое море, – то же грехопадение всякой плоти в сравнении с Божиим Промыслом и Божией милостью».
Собственно, трудно ко всем этим словам что-либо добавить. Совершенно несомненно, с какой-то последней очевидностью они свидетельствуют об опытном приятии и изживании второй заповеди – человеколюбия – и в этом отношении являются недосягаемым образцом для всех человеколюбцев всех времен и эпох истории. Мне хочется еще отметить одну совершенно своеобразную черту в творениях Исаака Сириянина. Я бы сказала, что это вопрос о творчестве – человеческом – всегда благодатном, подлинном творчестве. Если кто хочет найти очень точное, правда, высоколирическое, описание психологического изживания творческого процесса, то сделать это можно не только в стихах земных и вдохновенных поэтов, говорящих о том, как призываются они к своему служению, а и в словах Исаака Сириянина о молитве. Сходство в описании процесса настолько несомненно, что приходится говорить о молитве как о вершине творческого процесса в человеческой душе. И не один раз, а часто и по различным поводам возвращается Исаак Сириянин к этой теме.
«Иногда стихи делаются сладостными в устах, и стихословие одного стиха в молитве неисчетно продолжается, не дозволяя переходить к другому стиху, и молящийся не знает насыщения. Иногда же от молитвы рождается некое созерцание, и прерывает оно устную молитву, и молящийся в созерцании уразумевает, цепенея телом». «Ибо когда среди воздержания чувств от всякой встречи осенит тебя сила безмолвия, тогда сретишь сперва радость, без причины овладевающую душою твоей, потом отверзятся очи твои, чтобы по мере чистоты твоей видеть крепость твари Божией и красоту создания». «По временам неощутительно во все тело входит какое-то услаждение и радование, и плотский язык не может выразить этого, пока все земное не будет при сем помятовании почитать прахом и тщетою. Ибо из сердца истекающее услаждение иногда в час молитвы, иногда во время чтения, а иногда также вследствие непрестанного занятия и продолжительности мысли, согревает ум. И сие последнее всего чаще бывает без всего этого, и многократно во время видения и таким же образом часто и по ночам. Но, когда найдет на человека это услаждение, бьющееся в целом теле его, тогда думает он в этот час, что и Царство Небесное не иное что есть, как это же самое». И какой – знакомый для всякого человеческого творчества – путь к этому состоянию?
