— Полагаю, что да. Я почти не знаю — почти не знала эту маленькую рыбешку.
— Когда-то он служил здесь спасателем.
— Я не имею ничего общего со спасателями, — проговорила она довольно резко. — В чем дело, Арчер? Я думала, мы станем друзьями, повеселимся вместе. Я никогда не развлекаюсь.
— Неужели никогда?
Ей это вовсе не казалось смешным.
— Меня запирают на замок и наказывают, а это несправедливо, — заявила она. — Однажды в жизни я действительно совершила нечто ужасное, и теперь меня винят во всем, что случается плохого. Стерн — мерзкий лжец. Я не прикасалась к его любовнику, я даже не знала, что он мертв. Зачем мне, было стрелять в него? На мне и так достаточно грехов, вполне достаточно.
— Например?
Она уставилась на меня. Ее лицо окаменело.
— Например? Вы пытаетесь что-то выведать у меня, не так ли? Пытаетесь докопаться до чего-то?
— Да, пытаюсь. Что такое ужасное вы совершили?
Что-то странное произошло с ее лицом. Один глаз лукаво прищурился, а другой широко открылся и смотрел на меня с суровым осуждением. Рот скривился в сторону прищуренного глаза, и показалась полоска белых блестящих зубов. Она пробормотала:
— Я — гадкая, гадкая, гадкая девчонка. Я следила за ними, когда они этим занимались, стояла за дверью и наблюдала. Чудеса современной науки. Я была и в комнате, и снаружи.
— И что же вы сделали?
— Я убила свою мать.
— Каким образом?
— Проклятиями, — проговорила она хитро. — Я прокляла ее. Я накликала смерть своей матери. Ну так как, мистер Любитель Задавать Вопросы, вы удовлетворены моими ответами? А может быть, вы психиатр? Это Симон нанял вас?
— Нет, нет и еще раз нет.
— И своего отца я тоже убила. Разбила ему сердце. Признаться вам и в других преступлениях? Я нарушила почти все десять заповедей. Зависть и злоба, гордыня, похоть и страсть. Я сидела дома и строила планы его смерти, мечтала его повесить, сжечь, застрелить, утопить', отравить. Сидела дома и представляла его с ними, с молодыми девушками. Воображала, как он обнимает их стройные тела и гладит их белые ноги. Сидела дома и пыталась тоже завести себе друзей — друзей-мужчин. Но мне это никогда не удавалось. Я отпугивала их. Один из них сказал мне это прямо в лицо, мерзкий педерастишка. Они пили мое виски, уходили и никогда больше не возвращались. — Она отхлебнула из своего бокала и воскликнула: — Вперед! Выпейте до дна.
— И вы тоже, Изабель. А потом я отвезу вас домой. Где вы живете?
— Рядом, на берегу. Но я пока не собираюсь уезжать. Вы же не заставите меня? Я так давно не была на вечеринках. Почему бы нам не пойти потанцевать? Может быть, на меня противно смотреть, но танцую я хорошо.
— Вы очень красивы, но я не особенно ловкий танцор.
— Я безобразна, — твердила она. — Не смейтесь надо мной. Я знаю, что я некрасива. Я знала это всегда, с самого детства. И никто никогда не любил меня по-настоящему.
Дверь за ее спиной широко распахнулась. В проеме стоял Симон Графф с совершенно неподвижным, окаменевшим лицом.
— Изабель! Что это за вальпургиева ночь! Что ты здесь делаешь?
Умолкнув, она на мгновение оцепенела. Затем медленно и осторожно повернулась, встала со стула и замерла, высокомерно вздернув голову. Бокал дрожал в ее руке.
— Что я делаю? Выбалтываю свои секреты. Поверяю свои маленькие гнусные тайны моему дорогому новому другу.
— Ты дура. Поехали домой.
Графф быстро шагнул к ней. Не двигаясь с места, она вдруг швырнула свой бокал, целясь ему в голову, но промахнулась. Бокал пролетел мимо и, ударившись о стену рядом с дверью, разбился на мелкие осколки. Брызги попали Граффу в лицо.
— Сумасшедшая, — процедил он сквозь зубы. — Ты сейчас же поедешь со мной домой. И я вызову доктора Фрея.
— Почему это? Ты мне не отец. — Она повернулась ко мне. Ее лицо все еще было искривлено жутковатой застывшей усмешкой.
— Я должна ехать с ним?
— Не знаю. Он ваш законный опекун?
Графф ответил вместо нее:
— Да, конечно. А вы лучше держитесь подальше отсюда.
Он снова обратился к жене:
— Ты же знаешь, что тебе будет очень плохо, да и всем нам, если ты попытаешься освободиться от меня. Тогда ты действительно погибнешь. — В его голосе появились новые нотки. В нем звучали великодушие, усталость и безысходная грусть.
— Я уже погибла. Что еще женщина может потерять?
— Узнаешь, Изабель. Если не поедешь со мной и не будешь делать то, что я тебе скажу.
— Такое обращение давно вышло из моды, — не вытерпел я. -
— Еще раз говорю вам, не лезьте не в свое дело. — Он смотрел куда-то поверх моей головы таким тяжелым, ледяным взглядом, что макушкой я даже почувствовал холодок. — Эта женщина — моя жена.
— Ей повезло.
— Кто вы?
Я назвался.
— Что вы делаете здесь, в клубе, на этом вечере?
— Изучаю животных.
— Я спрашиваю серьезно и требую точного ответа.
— Попытайтесь избрать другой тон и, может быть, вы его получите. — Я обошел бар и встал рядом с Изабель. — Вас избаловали подхалимы, среди которых вы провели всю свою жизнь. Я же человек несговорчивый.
