Как и в любом общественном явлении, в фальсификации исторических источников сталкиваются личности с их страстями, помыслами, увлечениями, знаниями. Фальсификатор или реаниматор его изделия – лица всегда наступающие и, как правило, агрессивные, но неизбежно оставляющие следы своих неблаговидных действий. В отличие от них критики, разоблачающие подлоги, скорее похожи на стражей храма музы истории Клио. Они не имеют права на ошибки, их главная забота – историческая истина, которую приходится оборонять, используя весь арсенал знаний. Может быть, именно поэтому фигуры фальсификаторов нередко заслоняют своих оппонентов, их кропотливую и на первый взгляд неблагодарную работу. Страницы многих губернских газет обошли «мемуары» Марии Одоевской, а где-то на периферии этой дутой сенсации остался их блестящий критический разбор столичным ученым М. П. Погодиным. Четырежды публикуются «донесения» Гримовского, а в библиографию трудов о них даже не попадает первая критическая работа П. М. Строева, сразу же положившая конец претензиям на подлинность и достоверность этой подделки. Знающий, но далекий от истории читатель непременно вспомнит, когда речь зайдет о подделках, имена Бардина и Сулакадзева, но даже для него вряд ли что скажут имена Шляпкина или Сперанского, благодаря усилиям которых изделия этих фальсификаторов получили заслуженную оценку-
Впрочем, в истории бытования, а значит, и разоблачения подделок не столь и важна степень известности фальсификаторов и их критиков. Куда важней те искры нового знания, которые высекались при их столкновении. Неуклюже сработанное «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» способствовало появлению едва ли не первого в России исгочниковедческо-палеографического труда – «Поморских ответов». Подделки Бардина и Сула-кадзева послужили поводом для статьи Сперанского – классического исследования по истории палеографии в России в первой трети XIX в. Споры вокруг «завещаний» Петра I помогли выявить новые аспекты политической борьбы в России после смерти императора. Полемика о «Рукописи профессора Дабелова» заставила по-иному взглянуть на ряд источников, имеющих отношение к библиотеке московских парей, стимулировала сами поиски следов этой библиотеки.
Читатель, вероятно, уже понял, к чему клонит автор: подделки, несмотря на приносимый ими научный и нравственный ущерб, тем не менее, как это ни парадоксально, способствовали постижению исторической правды. В известной мере именно как ответ на фальсификации в России формировалась и наука критики исторических источников, уже в начале XIX в. имевшая стройную систему методических приемов разоблачения подделок. Неизбежность возникновения такой науки предопределялась хотя бы тем обстоятельством, что авторы фальсификаций всеми известными им средствами и способами стремились придать своим подделкам авторитет подлинности, достоверности и значимости.
В России в XVIII – первой половине XIX в. постепенно оформлялась система научных принципов введения исторических источников в общественный оборот. Фальсификаторы не могли не учитывать этого обстоятельства и старательно использовали отдельные элементы этой системы или даже их совокупность.
Прежде всего для придания достоверности своим изделиям они создавали легенды об открытии подделок. В этих легендах фальшивки выглядели либо как случайные находки, либо, наоборот, как результат целенаправленных поисков лица, в большинстве случаев имеющего самое непосредственное отношение к изготовлению подделки. Случайными представлены, например, открытия «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «Песни Мстиславу», списков «Слова о полку Игореве» Бардина. Как вознаграждение за многолетние настойчивые патриотические усилия охарактеризованы «открытия» таких подделок, как «Завещание» Екатерины II, «донесения» Гримовского, «Рукопись профессора Дабелова», «Рукопись Вельского», «Сказание о Руси и о вещем Олеге». В легендах можно встретить указания на авторитетные хранилища, откуда якобы изъяты или где скопированы рукописи (как в легендах о «завещаниях» Петра I, Екатерины II, где фигурировали тайные императорские архивы, откуда удалось извлечь, даже едва ли не выкрасть, документы). Нередко «открытие» подделки представлено как едва ли не спасение ее накануне неминуемой утраты из-за случайных обстоятельств – именно так сказано в легендах о находках «Песни Мстиславу», «Сказания о Руси и о вещем Олеге», «Рукописи Вельского».
В создававшихся легендах появляются вымышленные имена последних, а иногда и предшествующих им владельцев фальсифицированных рукописей, приводятся с разной степенью подробности их описания, дается датировка, указываются записи писцов, излагаются правила передачи текстов. В легенде к «Песне Мстиславу» появилась колоритная фигура мифического Вавелы Онуфриева, в легенде к «Соборному деянию на мниха Мартина Арменина» упомянут такой авторитетный даже в глазах старообрядцев человек, как Дмитрий Ростовский, якобы едва ли не самолично нашедший рукопись, здесь же красочно описаны признаки «древности» рукописи – ее внешний вид.