Из десяти смельчаков пятеро категорично заявили, что это иной вкус, еще трое не смогли определиться, и два человека не из местных сказали, что вроде похожа на купленную накануне тыкву, но были сомнения по цвету и форме самого овоща. Тук продавал исключительно оранжевые плоды, а эта была темно‑зеленого цвета.
– Пять из пяти, спорный результат, – начал Болд. – Но если бы речь шла о любом другом продавце, уверяю вас, мы бы не тратили время, – Гарри сам попробовал тыкву. – А с учетом того, что к вечеру распродался последний продавец и теперь судьба победителя в руках покупателей, надо быть особенно внимательным!
– Да! – гудела толпа.
– Хорошо, я принял решение! – развел руками Болд. – Допустим, что это тыквы господина Тука, в чем я лично сомневаюсь, но допустим, она лежит на столе, а значит, по правилам это возврат! – посмотрев на Ральфа, стал рассуждать Гарри, и толпа разразилась аплодисментами. – Тогда прошу выйти смельчака и потребовать деньги за возврат!
Публика оживилась, ожидая увидеть счастливчика, кое‑где даже слышались овации, но вот хлопки стали реже, и люди начали переглядываться, ища в соседях везунчика, а его все не было и не было. Никто не осмелился подойти к прилавку.
– Мы ждем! – еще раз выкрикнул Болд. – И что‑то мне подсказывает, что никто не выйдет.
Толпа затихла.
– Значит, решение таково, – громко заявил Болд. – Если никто не изъявит смелости потребовать возврата денег за тыкву, я на правах бургомистра Мэлона посчитаю этот инцидент жульничеством со всеми вытекающими последствиями.
– Это неправильно! – крикнул кто‑то, и публика загудела.
– Ну так объявись, смельчак! Потребуй свое, и мы учтем разницу при объявлении победителя.
Толпа молчала. Более того, все переглядывались, как бы спрашивая, не ты ли, сосед, это сделал. И когда спустя несколько минут стало понятно, что никто не выйдет, Гарри приказал Ральфу ехать домой, а Дюк оставил лучших своих парней за прилавком в надежде отыскать шутника.
Смеркалось. Рябая кобыла, как нарошно, еле плелась. Ральф то и дело подгонял ее вожжами, но всё без толку. Когда за поворотом появилась знакомая улица, стало понятно, что жены нет дома. В окнах не горели фонари. Загнав животину в стойло, Ральф, не находя себе места, все пытался понять, куда же подевалась Сара. Он даже пару раз прошелся по соседям, спрашивая, не видал ли кто его супругу, но те только отнекивались и пожимали плечами.
Поздно ночью, сидя при свете фонаря, Тук неожиданно услышал ритмичный стук. Три звонких удара – пауза. Прислушавшись, он понял, что звук доносится из погреба. Долив в фонарь масла, Ральф взял нож и открыл лаз.
Тук‑тук‑тук… раздался отчетливый звук ударов.
– Сара, это ты? – крикнул он.
Ответа не было. Сжав покрепче лампу, он спустился. Бочки с соленьями стояли вдоль стен, по углам шоркали крысы. Ничего необычного. Откуда шел звук – непонятно.
Тук‑тук‑тук!
Ральф посмотрел на дверь в винный погреб – ты была закрыта. Добряк потянул за ручку и застыл, не веря свои глазам. В ночной рубашке с окровавленным подолом, его жена что‑то толкла в ступке.
Тук‑тук‑тук!
Сглотнув подступивший к горлу ком, Ральф тихо окликнул супругу – никакой реакции, та, как заговоренная продолжала свое странное занятие. Подвесив лампу на крюк в потолке, Ральф подошел к Саре и тронул ее за плечо. Кожа ее была ледяной и почему‑то покрыта сукровицей.
Тук‑тук‑тук!
– Прекрати, Сара! – повысил голос Ральф. – Что ты делаешь? Что с тобой случилось? Чья это кровь?
– Разве не видишь, – каким‑то чужим голосом ответила та, не подымая головы. – Еще один сын умер. Не мешай мне, его надо измельчить до пудры.
– Что за бред? – Ральф заглянул в ступку и увидел маленькие косточки. – Зачем ты это сделала? – сжимая в потной руке нож, спросил он.
Женщина обернулась, стеклянный взгляд налитых кровью глаз и неестественная пугающая улыбка словно издевались над его вопросом.
– Время расплаты, любимый, – тихо сказала она и вцепилась ему в шею.
Добряк сначала опешил, пытался что‑то возразить, но хватка была настолько сильной, что он непроизвольно ударил ее ножом в живот, затем еще раз, и еще раз, пока нож не увяз в теле. И, что самое странное, крови не было, как и боли. Сара только усиливала хватку.
– За все надо платить, Ральф Тук, – сквозь зубы говорила она чужим странным голосом. – Твоя цена – полторы серебряные монеты!
– Отпусти, – прошипел Ральф, но Сара не унималась. – Отпус… – только и успел прошептать Ральф, как в тишине подвала послышался хруст позвонков. Тело тут же обмякло. Где‑то в углу заржал конь, стукнув копытом, и из глаз женщины ручейками полилась густая бордовая жижа. С последней каплей ее остолбеневшее тело рухнуло рядом с мужем.
– Ху‑х! – кто‑то невидимый затушил фонарь, и в погребе воцарились привычный для этого места мрак и тишина.
Празднику урожая быть!
