Тайны кремлевской любви полностью

«Подлинная любовь иного мира, любовь, творящая вечность, исключает возможность сексуального акта, преодолевает его во имя иного соединения. Известно, что сильная влюбленность иногда противоположна специфическому сексуальному влечению, не нуждается в нем. И сильное влечение к сексуальному акту слишком часто не связано ни с какой влюбленностью, иногда даже предполагает отвращение. Влюбленность жаждет абсолютного соединения и абсолютного слияния, духовного и телесного. Сексуальный же акт разъединяет. На дне его лежит отвращение и убийство (курсив мой. — В. К.)… В любви утверждается личность, единственная, неповторимая. Все безличное, родовое, все подчиняющее индивидуальность порядку природному и социальному враждебно любви, ее неповторимой и неизреченной тайне. Нет и быть не может закона для любви, любовь не знает закона» (курсив мой. — В. К.). В любви побеждается тяжесть «мира». В семье есть тяжесть благоустройства и безопасности, страх будущего, бремя, так же, как в других формах приспособления, і— в государстве, в хозяйстве, в позитивной науке. Любовь — свободное художество. В любви нет ничего хозяйственного, нет заботы. И свобода эта покупается лишь жертвенностью. Свобода любви — истина небесная. Но свобода любви делает ее вульгарной. Вульгарна та свобода любви, которая прежде всего заинтересована в сексуальном акте. Это не свобода любви, а рабство любви, это противно всякому восхождению пола, всякому взлету любви, всякой победе над тяжестью природного пола. В любви есть экстатически-оргийная стихия, но не природно-родовая. Оргийный экстаз любви — сверхприроден, в нем выход в мир иной… Смертельная тоска сексуального акта в том, что в его безличности раздавлена и растерзана, тайна лица любимого и любящего. Сексуальный акт вводит в круговорот безличной природы, становится между лицом любящего и любимого и закрывает тайну лица. Не в роде, не в сексуальном акте совершается соединение любви, творящее иную, новую жизнь, вечную жизнь лица.

В Боге встречается любящий с любимым, в Боге видит любимое лицо. В природном мире любящие разъединяются. Природа любви — космическая, сверхиндивидуальная. Тайну любви нельзя познать в свете индивидуальной психологии. Любовь приобщает к космической мировой иерархии, космически соединяет в андрогиническом образе тех, кто был разорван в порядке природном. Любовь есть путь, через который каждый раскрывает в себе человека-андрогина».

Этими выводами о метафизической стороне русской любви можно было бы и закончить наши размышления о ней. Но не до конца раскрытым остается вопрос, вынесенный в заглавие этой главы: как складываются чувственные отношения в паре «власть — народ»? Имеем ли мы достаточно оснований утверждать, что между властью и народом, между вождем и народом существует любовная связь?

Свои рассуждения о «Тайнах кремлевской любви» я начинала с «Преданий старины глубокой». Именно на страницах первой русской летописи впервые появляются три большие идеи-настроения, которые тайно или явно противоборствовали на протяжении последующей русской, а затем и российской истории: приверженность Земле-Отечеству, служение Власти и стремление к личному благополучию. (В основе знаменитой формулы «православие, самодержавие, народность», принадлежащей министру народного просвещения С. Уварову, лежат те же идеи, только видоизмененные.)

«Идея Отечества всегда требует от своих граждан больше, чем они могут, а главное — больше, чем хотят дать, — пишет А. Кузьмин. — Поэтому Власть всегда настороженно относится к Земле. Но она не может принять и своекорыстных наклонностей обывателей. А потому не может пойти на совершенное уничтожение или открытое попрание требовательных притязаний Земли. В конечном счете идеи живут потому, что они выражают жизненные потребности каких-то общественных слоев… Власть всегда предпочитает историю, в которой героями являются правители, прежде всего их собственные генеалогические предки. Обыватель ищет идеи, позволяющие ему так или иначе оправдать собственный эгоцентризм. Он может оказаться и на стороне Земли, и на стороне Власти, если почувствует в этом непосредственную выгоду. Но предпочтение отдаст тем учениям и течениям, которые освобождают его от непосредственных обязанностей. Христианство в конечном счете давало возможность его использования и первым, и вторым, и третьим… А на границе взаимодействия Власти и Общества всегда клубится плотный туман демагогии».