Тайны кремлевской любви полностью

[…] Но атеизм Бакунина был еще более воинствующим, грубым и насильническим, чем атеизм Маркса… В религии божественное возносится на небо, а грубое животное остается на земле… Бакунин в отличие от Белинского очень грубо говорил о Христе: «Христа нужно было бы посадить в тюрьму как лентяя и бродягу»; «Человек, одаренный бессмертной душой и свободой, есть существо антиобщественное, ибо бессмертный дух не нуждается в свободе». Общество порождает индивидуума, общество источник морали. В противоположность Максу Штирнеру, анархизм Бакунина решительно антииндивидуалистический, коллективистский, коммунистический. Бакунин отрицает личность, ее самостоятельную ценность и автономию. В этом он отличается от Прудона. Он проповедует анархокоммунизм. Но в отличие от анархокоммунизма Кропоткина, который окрашен в цвет идеологического оптимизма, у Бакунина он окрашен в зловещий цвет разрушения и бунта против всего, прежде всего против Бога. Бакунин сравнивает церкви с кабаками. Он восклицает: «Одна лишь социальная революция будет обладать силой закрыть в одно и тоже время все кабаки и все церкви». Воинствующий коммунизм Бакунина идет дальше воинствующего атеизма русских коммунистов, которые все-таки не закрыли всех церквей и на которых чувствуется интеллектуалистическое влияние марксизма. Но в воинствующем атеизме Бакунин является предшественником коммунизма. Анархизмом и бунтарством Бакунина коммунизм воспользовался для дела разрушения».

Как и народник Нечаев, анархист Бакунин отрицательно относился к науке и интеллигенции. Поэтому нет ничего удивительного в том, для и Ленина интеллигенция была ничем иным, экскрементами.

«Убийство Александра II по постановлению «Народной воли» было концом и срывом русских революционных движений до возникновения марксизма, — говорит Н. Бердяев. — Это была трагедия единоборства русской власти и русской интеллигенции».

Таким образом, в метафизическом плане смысл русской любви заключается не в послушании и покорном несении тягот и бремени мира, в творческом дерзновении, одним из проявлений которого является бунт. Эта любовь сродни садизму. В ней русский дух испытывает упоение, свой наивысший взлет, экстаз. «Любовь по-русски» трагична в этом мире, она не допускает благоустройства и не подчиняется никаким нормам. Любящим она сулит гибель, а не счастливое устроение жизни. Величайшим в «любви по-русски» является то, что сохраняет ее таинственную святость — отречение от всякой жизненной перспективы. Жизненное, семейной благоустройство в русской любви становятся могилой истинного чувства. Русская любовь может достичь вечности только через жертвенную гибель в этой жизни, поэтому она тесными интимными узами связана со смертью.

«…мы растем, близимся к могиле, почти влюблены в нее неведомой нам самим любовью; почему не представить и не объяснить, что и обратно могила влюблена в колыбель и случаи предгробного влюбления и есть показатели господства жизни над смертью, «разверзание зева смерти», откуда изводится живое, — писал В. Розанов. — Тянется колыбель к гробу; и вот обратно тянется гроб к колыбели. Все — в связи. Все — обнимается. С точки зрения дальности и расстояния как условия любви, что может быть дальше, чем смерть и рождение? И в редчайших случаях, когда каким-то мистическим глазком звездочка смерти и звездочка рождения пронимут между собой телескопическую даль и усмотрят друг друга, они страстно мечутся навстречу друг другу». Ничего нельзя представить глубже всепоглощающей нежности, какую оказывает старый юному».

Более полно сформулировал тот же момент в русской любви Н. Бердяев. Он точнее понял ее глубинную суть: