В аскетическом мировоззрении Средневековья, не связанном с какой-то определенной территорией, а охватывавшем область распространения католической церкви, тело играло роль лишь мимолетной и преходящей оболочки бессмертной души. Средневековое мировоззрение провозгласило сверхземную душу высшим понятием и единственной целью жизни. Телесная оболочка только мешала осуществлению этого, а потому превратилась в простой придаток, достойный всяческого презрения.
«Что можно потерять, того не стоит желать. Думай о непреходящем, о сердце! Стремись к небесам! Блажен на свете тот, кто в состоянии презирать свет», — констатировал Бернард Клервоский, французский теолог-мистик, аббат монастыря в Клерво.
Поэтому тело в глазах средневекового человека — пища для червей. Христианство, а вслед за ним и идеология эпохи отрицали человеческое тело, допускали его в той степени, в какой оно менее всего могло мешать осуществлению его сверхземного содержания.
Однако это совсем не значит, что чувственное начало было упразднено Средневековьем. И не только потому, что во все времена «плоть была сильнее духа», но и потому, что общество той эпохи не было однородным по своему составу. И поскольку господствующий класс часто навязывает обществу свои идеалы, то суровое аскетическое учение церкви не помешало феодальной знати создать в
«Романтический культ женщины был особенно реалистически настроен как раз в своих извращенных чудачествах, — пишет Э. Фукс. — Рыцарская любовь ни словом не касалась бессмертной души, зато каждое слово было посвящено прекрасному телу. И хотя в этом культе чувственности скрыты первые зародыши индивидуальной половой любви, все же преданная ему феодальная аристократия была нисходящим классом, и потому ее чувственность выражалась в рафинированном наслаждении. В ней не было ничего творческого, она носила характер вырождения, была игрой, извращенностью. А под неизбежным влиянием средневекового христианского мировоззрения мистические любовные идеалы рыцарства превратились, в конце концов, в простое систематизированное сладострастие. Доказательством служит идеал физической красоты, созданный рыцарством: физическая сторона была в нем подчеркнута под углом зрения рафинированного наслаждения».
Каждая эпоха всегда пользуется теми категориями мысли прошлого, в которых она находит, как ей кажется, свои собственные проблемы уже решенными. В таких случаях как бы сами собой всплывают те формы мышления, которые когда-то выражали такое же жизненное содержание.
Такими в эпоху Ренессанса были античные представления, потому что духовная культура античного мира являлась также результатом и выражения торгового строя жизни. Ренессанс стал прямой противоположностью подобной идеологии. Он низвел все предметы с неба на землю — и в первую очередь самого человека — и противопоставил средневековой рафинированности дышавшую силой идеологию здоровья. Выше всего он ценил в мужчине и женщине цветущую силу, как важнейшую предпосылку творческой мощи. Принципиальное стремление к выявлению полярной противоположности между мужчиной и женщиной, как можно более ясное и точное выражение тех физических особенностей, которые отличают мужчину от женщины, а женщину от мужчины, категорическое устранение из мужского образа женственности, а из женского образа — мужественности, — вот в чем заключалась совершенная красота.
Подобное представление о телесной красоте — чувственное, потому что целесообразность в этой области всегда является
Именно в этом смысле восторжествовала целесообразная красота в эпоху Ренессанса. Со времени падения Римской империи она снова праздновала свой высочайший триумф. Мужчина считался красивым, если в нем были развиты те признаки, которые характеризовали его половую активность: сила и энергия. Так как всякая революционная эпоха в своем страстном стремлении к творчеству всегда переходит границы нормального, то она не довольствуется созданием нормальной фигуры, а всегда преувеличивает существенные черты. Поэтому и физический идеал мужчины был доведен до героического уровня. В мужчинах ценили не только широкую грудь, но и геркулесовское сложение. Он должен был сочетать в себе Аполлона и Геркулеса.
