В далеком XVIII веке после землетрясений, всколебавших закаспийские страны, такое всем известное животное, как серая крыса, несметными массами ворвалось в Европу. Ничто не могло ни изменить, ни остановить ее нашествия. Человек травил крыс собаками, напускал кошек, хищные птицы пожирали их целыми стаями, хомяки, лисицы наедались до пресыщения, — и все-таки прожорливые стаи продолжали двигаться вперед. Сама Волга многоводная не могла помешать ордам грызунов. Подойдя к Астрахани, они бесстрашно бросились в бурные волны могучей реки и густыми массами покрыли ее гладь. Тысячи их тонули в пучине, тысячи пожирались рыбами, — но что за дело?! Когда имеется в виду великая цель, на гибель единиц не обращают внимания…
В 1917 году произошла социальная катастрофа в России. Несметные толпы возмущенной бедноты стерли с лица земли все хорошее и плохое, что существовало в старой России, в надежде на то, что «мы наш, мы новый мир построим». Произошел крутой поворот в истории.
Вспомним слова Максима Горького, написанные в 1917 году: «Ленин — «вождь», «русский барин», не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает возможным проделать с русским народом жесткий опыт, заранее обреченный на неудачу.
Измученный и разоренный войной народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его.
Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников-рабов. Жизнь во всей ее сложности не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он по книжкам узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем всего легче разъярить ее инстинкты».
Революционный процесс в России был многосторонним и многоликим. Павел Милюков в статье «Почему большевики взяли верх?» утверждал: «Главной и основной пружиной, развертывавшейся в этом процессе постепенно, но неуклонно, надо считать войну — с ее внешним ходом и с последствиями на фронте и внутри России.
Неудачный ход войны дал, в сущности, успех Февральской революции в лице ее решающих факторов (дума, военные вожди). Но положительное отношение революционной власти к продолжению войны послужило затем первой причиной ее ослабления. Последствия войны на фронте и внутри России заранее расположили народные массы в пользу тех, кто являлся самым смелым отрицателем войны и вместе с тем оказался отрицателем Февральской революции. Война в этом смысле подготовила народ к Октябрьской революции».
Министр юстиции Временного правительства П. Малянтович вспоминал о последних часах перед арестом:
«Часов до четырех доступ к Зимнему был еще возможен.
Какие же воинские части были в распоряжении Временного правительства для охраны его и Петрограда?
Точных сведений не было. Это странно, а между тем это так. Мы точно не знали, под чьей защитой находиться новый российский государственный строй.
Моя память сохранила такие сведения: по две роты от двух военных училищ, кажется Павловского и Владимирского; две роты Ораниенбаумской школы прапорщиков; две роты Михайловского артиллерийского училища с шестью пушками; какая-то часть женского батальона и две сотни казаков.
Кем были даны эти сведения? Не помню, но помню, что точного ответственного доклада представителем военного командования Временному правительству сделано не было…
На Зимний дворец сосредоточенно глядели орудия с башен «Авроры» за Николаевским мостом и пушки Петропавловской крепости. В окна дворца лил холодный свет. Серый, бессолнечный день.
В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, одинокие, всеми оставленные…
Вокруг нас была пустота, внутри нас — пустота, и в ней вырастала бездумная решимость равнодушного безразличия…
— Что грозит дворцу, если «Аврора» откроет огонь?
— Он будет обращен в кучу развалин, — ответил адмирал Вердеревский, как всегда спокойно.
И опять пошел…
В семь часов вечера из Главного штаба пришел Кишкин.
— Я получил ультиматум от Военно-революционного комитета. Пойдем обсудим, — сказал он.
Беседа была очень коротка. Было решено ничего не отвечать на этот ультиматум…
…Момент, во всяком случае еще для сдачи, не наступил.
Парламентер, доставивший ультиматум, был отпущен с объявлением, что никакого ответа не будет.
Кишкин собрался идти в Главный штаб, но было доложено, что штаб занят большевиками. Занят совсем просто: никакого сражения не было… Настроение складывалось определенное…
Стрелка перешла за восемь часов, мы погасили свет.
Я прилег на полукруглом диване, положив пальто под голову, а рядом полулежал в кресле, положив ноги на мягкий стул, генерал Маниковский.
Ружейные и пулеметные выстрелы стали учащаться. Изредка слышались пушечные. Кто-то вошел и доложил: женский батальон ушел, сказали: «Наше место на позициях, на войне; не для этого дела мы на службу пошли…»
Опять шум во дворце отдаленный… Замер…
Вошел кто-то. Кажется, начальник нашего караула. Доложил, что юнкера — не то павловские, не то владимирские — ушли.
