Квартира пропахла, как трактир перед закрытием. Источник запахов возлежал на любимом ванзаровском диване, не раздевшись, свесив голову, и храпел, как человек, потрудившийся на славу. Его следовало спихнуть с дивана, чтобы утром он проснулся на ковре. Ванзаров справился с соблазном, снял сюртук и удавку галстука-регата, расстегнул верхние пуговицы сорочки. И тут могучий организм потребовал отдаться сну. Немедленно. Иначе он за себя не ручается. Ванзарову хватило сил выпить кружку ледяной воды, после чего он упал на застланную кровать и провалился в глухую, бескрайнюю пустоту без сновидений.
А Тухлю всю ночь мучили кошмары. Ему снилось невесть что, в частности, за ним гналась Монморанси размером со слона, клацая пастью и крича человеческим голосом: «Я те покажу, кто тут крыса!» Приподнявшись с дивана, Тухля услышал странный шум, будто паровоз пыхтел. Сквозь мутность глаз различил друга, который издавал мощный посвист. Тухля не посмел его будить.
На часах было восемь. Он не мог вспомнить, как оказался дома и чем закончился прошлый вечер. Последствия могли быть неописуемы. Думать об этом не захотелось, чтобы не погрузиться в кипящий котёл стыда. Тухля вытащил из шкафа последнюю чистую сорочку Ванзарова, нацепил его галстук и на цыпочках вышел, тихо притворив дверь. Давать пояснение с утра пораньше было выше его сил.
Бодрой трусцой добежав до гостиницы «Франция», Тухля обрёл свежесть головы, но память не вернулась. Он постучал в номер, назвав себя, мистер Джером разрешил войти. Выглядел англичанин печально, как любой европеец, который попробовал десяток сортов русской водки. Глядя на хозяина, Монморанси тихонько скулила, но помочь не могла. Облизать лицо хозяин не позволил.
– Мистер Тухофф, – сказал писатель, задумчиво потирая лоб. – Вы помните, что было вчера?
– Не вполне уверен, мистер Джером, – ответил Тухля.
– Мне кажется, Монморанси бегала по стойке бара между бутылок, мы заставили её показать навык обходить препятствия.
– Нечто такое происходило, мистер Джером.
Монморанси наградила Тухлю взглядом собачьей ненависти. Не могла она сказать человечьим языком, кто придумал так издеваться над собакой.
– А ещё, мистер Тухофф, кажется, мы устроили охоту на крыс в ресторане. Монморанси искала крыс… Нет, позвольте, кажется, она изображала крысу, а мы на неё охотились. О нет… Монморанси, милая моя, прости…
Собачье сердце отходчивей человечьего. Монморанси прыгнула на руки и принялась яростно облизывать лицо хозяина. Джером терпел.
– Недурно провели вечер, мистер Тухофф.
– Недурно, – сказал Тухля, сгорая без дыма и пламени.
– Я не помню, как оказался в гостинице.
– Не вы один, мистер Джером.
– Хорошо, что этого не видела мадемуазель Жаринцова.
– Нам крупно повезло.
– Изумительно. – Писатель с некоторым усилием оттащил Монморанси от лица. – В Англии мы бы проснулись в полицейском участке. А в России нас заботливо отправили домой. Какая удивительная страна. Кажется, полисмен помогал мне залезть в пролётку.
– В России принято заботиться о гостях, – ответил Тухля.
– О да… Но сейчас нам нужно великое русское средство: razzol.
– Полностью согласен, мистер Джером. Официанты уже наготове.
Обмениваясь ошмётками воспоминаний, джентльмены спустились в ресторан и подкрепили здоровье. Придя в себя, то есть снова став джентльменом, Джером заявил, что обязан отплатить мистеру Куртицу за его гостеприимство, оставив на память свою фотографию на катке. Тухля вспомнил, что поблизости находится фотографический салон. После чего они немедленно отправились по адресу Большая Морская улица, 24.
Хозяин салона, господин Будевиц, увидев посетителя с собачкой и упитанным спутником, не поверил собственным глазам: сам великий юморист, о котором писали газеты, посетил его салон. Наговорив комплиментов, Будевиц согласился немедленно отправиться в Юсупов сад, где сделает наилучший снимок. Оказалось, что он вроде личного фотографа семейства Куртица: снимал его после венчания, потом с детишками. Был удостоен чести получить гостевой билет на каток. И господин Срезовский с ним здоровается. Он отказался от денег, только просил сделать совместное фото с писателем. В чём ему не было отказано. Страсть сниматься со знаменитостью, а потом вешать фото на стену – это, конечно, чудачество, господа. Но чудачество извинительное. Ну да ладно…
Пролётка с двумя джентльменами, фотографом, штативом, фотоаппаратом и собачкой подъехала к знакомой решётке. И тут на другой стороне улицы Тухля заметил барышню, выходящую из гостиницы. Он попросил обождать буквально минутку и бросился через Большую Садовую.
– Мадемуазель Куртиц! – крикнул он, запыхавшись от радости.
Барышня обернулась, смерив взглядом. Даже на морозе излишне холодным.
– А, это вы, господин Ванзаров.
– Как я рад вас видеть, Настасья Фёдоровна! – Тухля светился от счастья.
– Я тороплюсь. У вас есть что сообщить?
Тухля понял, что сообщать нечего. Кроме того, что просил сказать Ванзаров на этот случай. Как назло, правильная фраза вылетела из головы. Разве такие пустяки остановят истинного римлянина, особенно влюблённого?
