Рисунок скобы настолько прост, что, глядя на него, трудно понять, почему эта фигура считается сложной. В скобе, чтобы дать возможность коньку повернуться против закривления первой дуги, приходится принимать весьма неудобное и некрасивое предварительное положение путём поворота корпуса против закривления дуги, а для удержания всего тела после поворота в прежней поверхности движения является необходимым во время поворота конька сильно поворачивать корпус в обратную сторону до возможного предела, поэтому во время второй дуги он уже не может более вращаться по закривлению, как того требуют правила движения по кривой, но остаётся более или менее неподвижным, что сильно затрудняет как правильное окончание фигуры, так и исполнение после неё других фигур.
Ванзаров пришёл домой под утро, около шести, когда петербургский обыватель досматривает последний сон, лавки закрыты, на улицах пусто, а прислуга, зевая и потягиваясь, принимается за растопку самовара и кухонной плиты.
Ночь прошла без сна.
Татьяна Опёнкина и мадам Дефанс не появились. Разбуженный Андреев, потирая глаза, не смог сказать ничего внятного, куда делась его горничная и как посмела прогулять ночное дежурство. Отсутствие мадам он объяснил, что «дело-то, само собой разумеется, не впервой», намекая на особенности её трудов. Андрееву было приказано: при появлении одной или обеих женщин препроводить в чулан без окон, там запереть, невзирая на крики, слёзы и угрозы. Затем срочно послать за чиновником сыска. Найти, где бы он ни находился.
Причина таких строгостей хозяину гостиницы была решительно неясна. Он подумал, что Ванзаров не выспался и теперь срывает дурное настроение. А причина имелась основательная. Опёнкина и Дефанс должны были подтвердить выводы, на которые Ванзаров набрёл, прогуливаясь по мыслительным дебрям. Андрееву казалось, что господин полицейский задремал в кресле. Так ошибались многие, не зная привычки Ванзарова погрузиться в странное оцепенение, похожее на сон с открытыми глазами или гипноз. В отрешении его мозг работал с утроенной силой, вырабатывая идеи, которые развивала логика. Он уходил в собственное сознание, которое разворачивало перед мыслительным взором картины произошедшего, показывая скрытые пружины, крючки и связочки, незаметные в обычных размышлениях. Уходя в мыслительные дебри, Ванзаров находил такие решения, которые невозможно найти, почёсывая затылок или поглядывая в потолок. Чем занимался чиновник сыска, составляя бумаги.
В эту ночь, прогуливаясь в мыслительных дебрях, он заметил тропинку, совсем неприметную, маленькую, узкую, странную. Пройдясь по ней, Ванзаров обнаружил, что незаметная тропинка ведёт ко многим ответам. Все странности находят такое простое и понятное объяснение, что заметить почти невозможно. Становится понятным, почему Иван Куртиц погиб, хотя в его смерти нет смысла или выгоды ни для кого. Как и где он получил смертельную дозу яда, зачем у него появились сигары и банка ванильного сахара, кто вызвал его на телефонный разговор в Москве. Почему Симка была убита накануне его смерти. Почему Фёдору Павловичу поступали угрозы неизвестно откуда, а он увёз Ивана в Москву. Причина появления в столице мадам Гостомысловой с дочерью находила простейшее объяснение. И падение подноса из рук Татьяны Опёнкиной. Даже невидимое «Братство льда» занимало своё место. Всё, что случилось за последние дни, обретало ясный практический смысл. Оставались мелочи, как ключ Симки и третий ключ от сада.
Происходит совсем не то, что кажется господину Куртицу, поручику Бранду и даже Лебедеву. Не говоря уже о господине Шереметьевском. Все эти милые господа не имели привычки гулять по мыслительным дебрям, а потому были слепы. Не видели того, что происходит у них перед носом. Выводы были настолько просты, что им не хватало только фактов. Ванзаров знал, что спросить у Опёнкиной и подтвердить у Дефанс. Только спрашивать было не у кого.
Поднявшись по лестнице и открыв замок, Ванзаров вошёл в своё жилище.
