– Что ж… – Мадам глубоко вздохнула. – Расскажу вам то, что похоронила глубоко в сердце. Знал только мой муж… Семнадцать лет назад доктора сказали, что Иван не может иметь детей после ранения. Для нас это была трагедия. Я любила мужа, не могла подумать об измене. И вот в начале февраля приехала в Казанский собор, упала перед чудотворной иконой Божьей матери и молюсь ей: Пресвятая Заступница наша, Богородица, смилуйся надо мной, рабой грешной, сотвори чудо, Владычица Милосердная, даруй нам с мужем дитя. Если по милости Твоей услышишь молитву мою, никогда больше не встану на коньки, никогда больше на лёд не выйду… Помолилась в слезах, села в карету, еду домой на Васильевский остров. Проезжаем мимо Малой Невы, и вдруг замечаю: у самого берега прорубь, а у проруби лежит ребёнок, свернувшись калачиком. На морозе в одной сорочке, одёжка рядом уложена, и конёчки детские лежат. Я кричу кучеру: «Стой!», несусь на лёд, срываю с себя шубу, хватаю малышку, закутываю в мех, бегу назад, гоню кучера к доктору. Он осматривает, говорит: ребёнок здоров, только в глубоком обмороке, ей около четырёх лет. За молчание заплатила ему щедро. Привожу её домой, кладу в тепло, тут муж возвращается со службы. Показываю спящую малышку, рассказываю, как нашла. Иван тут же говорит: «Это наша дочь». Только сказал, малышка зашевелилась, открыла глазки и говорит: «Мама…» Меня силы покинули, слёзы сами льются, муж подхватил её на руки в одеялке, целует в щёчки, в носик, в лобик и приговаривает: доченька моя, родная моя…
Елизавета Петровна закрыла лицо. Плечи вздрагивали. Она быстро справилась, вытерла глаза и громко высморкалась:
– Ну а потом назвали её Надеждой, иного имени и быть не могло. Иван по своим связям устроил усыновление. Переехали в Москву. Надя росла красавицей и рано проявила талант фигуристки. Как будто взяла у меня… День рождения назначили на день её появления у нас: 7 февраля. Ваш черёд, Родион Георгиевич.
Ванзаров встал, взял её сухую руку и поцеловал в низком поклоне.
Чем привёл Елизавету Петровну в смущение.
– Что вы делаете?
– Благодарю, что спасли одну жизнь, – ответил он и перешёл на шёпот.
– Правда за правду, Родион Георгиевич…
– Начнём с Симки. Она воспитывалась в убежище «Исток милосердия». Что там происходило, говорить не могу. У неё была близкая подруга, Екатерина Люлина. Как и Симка, она родила в двенадцать лет.
– Какой ужас, – не сдержалась Елизавета Петровна. – В таком возрасте… Она же сама была ребёнком.
– Обществу проще не замечать или сделать вид, что ничего ненормального в этом нет, – ответил Ванзаров и продолжил. – Люлина родила двух девочек-близняшек: Астру и Ксению. Астру отец удочерил, дав новое имя Настасья, своё отчество и фамилию Куртиц. Ксению все считали погибшей. Думали, что утонула в проруби. Девочкам убежища Куртиц дарил детские коньки. Надежда Ивановна, вероятно, что-то вспомнила на открытии состязаний. Потеряла сознание… Перед тем как пойти к проруби, маленькая Ксения пережила потрясение, о котором ничего неизвестно. Могу лишь сказать: мать спасла её, заплатив высокую цену.
– Какую?
– Люлина сошла с ума.
Елизавета Петровна склонила голову в поклоне:
– Спасибо, Родион Георгиевич. Правда тяжела, но лучше так… Куртиц знает про Надю?
– Нет. И никогда не узнает, – ответил Ванзаров.
– Вы уверены? Надя так похожа на Настасью. Я это заметила, когда она к нам пришла, но не могла допустить, что они родные сёстры… Подумала: всякое бывает, все юные барышни похожи…
– Свойство человеческой психики – не замечать того, что находится прямо перед глазами. Часто истина так проста и очевидна, что заметить её невозможно. В этом случае всё просто: Куртиц был уверен, что Ксения погибла в проруби. Фёдор Павлович видел Надежду и был слеп.
– Они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют? [60]
– Цитата уместная, мадам… Митя, Алёша и даже Иван тоже были по-своему слепы: видели красивую барышню. Настасья видела сестру и не понимала, что собирается убить родную кровь. Быть может, они принимали Надежду за дежавю. Я именно так обманывал себя некоторое время. Только Симка сразу догадалась. И пустилась в авантюру. Кажется, она рассчитывала получить от вас дачу под Петербургом за молчание. Подозревая что-то подобное, вы привезли в аптечке яд. Чтобы покончить с собой. И с дочерью. Если не останется выбора.
– Заметили?
Ванзаров счёл уместным промолчать.
– Мать… Та бедная женщина… Что я могу для неё сделать?
– Ничего. Она под чужой фамилией и присмотром врачей. Её не надо тревожить.
Мадам Гостомыслова взяла руку Ванзарова в свои ладони:
– Родион Георгиевич, позвольте сказать… Не имею права говорить это по приличиям, но какие теперь приличия… В общем, Надя мне призналась: если вы сделаете ей предложение, она с радостью согласится. В моём согласии не сомневайтесь. Вы лучший выбор, какой могу желать для своей дочери. Несмотря на то что служите в полиции. Всё, что есть у меня, – будет ваше с Надей. Хотите – живите в Москве, хотите – в Петербурге. Для меня имеет значение только счастье дочери.
Ванзаров мягко освободил руку и встал:
