— Мне твои дела ниже пупка, — с соседних нар внизу не человек, а сморчок в морщинах и бородавках загнусавил врастяжку с новой силой.
— Ты что, Обмылок, фуцином[21] заделался? — огрызнулся детина, нехотя сторонясь.
— Пока тебя боксёры на исповедь таскали, нам коня пустили[22], — сморчок с редкой седой щетиной на впалых щеках, кряхтя, принял сидячее положение, опершись босыми ногами в пол. — Мусора ловцов привезли раскручивать на полную катушку.
— А этот лох? — кивнул Гиря на вникавшего в их разговор Леонида.
— А у этого жорика пахан — козырный туз. Он тебе разом рога посшибает, если тронешь.
— Здесь не воля, руки коротки, — лениво возразил зэк, но от Леонида отошёл и поплёлся в свой угол.
— Его в сучий куток упрятали, — назидательно объяснил Обмылок. — А он оттель командует кучерами. А до тебя, Гиря, ему дотянуться — только моргнуть.
— Ты, Обмылок, словно пастырь на паперти, — хмыкнул четвёртый арестант, философским взором изучая потрескавшийся, в чёрных пятнах потолок и бегающих на нём мух. — Больше всех знаешь?
Обмылок закашлял, затрясся немощным телом. Без сомнений, угадывалось, что существо это страдает тяжёлым и безнадёжным заболеванием, однако умудрилось каким-то образом угодить в тюрьму вместо больницы в ожидании своего печального конца.
— Я червь земной, — прокашляв, загнусавил он. — Откель мне знать больше, нежели дозволено.
— Вот и не гнусавь! — оборвал его четвёртый.
— Фартовый, — Гиря подлез к четвёртому, — что за колхоз?
— А мне почём знать? — отвёл тот глаза. — Ты слышал, какую арапу Обмылок заправлял? Бросили в торбу каких-то лохов. Гудит весь кичман. Не знаю, может, и колокола льют по братве. Но брякуют, что всех их враз повязали.
— Как же они припухли?
— Одно слово, лохи!
— А что мы эфиопа ломаем? — Фартовый повернулся к Обмылку: — Дед, ты жорика пригрел, ты и спроси.
Леонид, всё это время слушавший непонятный разговор сокамерников, толком не разобравшись, всё же сообразил, что сейчас он станет предметом общего внимания, поэтому напрягся и приготовился к самому худшему.
Он не ошибся. Обмылок отыскал его тусклым глазом и поманил костлявым пальцем:
— Гуляй сюда, сынок.
Как ни родным уже стал матрац под его дрожащим от нервного напряжения телом, как ни надёжно, казалось, он вросся в угол нар, а выбираться и спрыгивать вниз на свет пришлось.
— Ты не смотри волчком, сынок. — Откуда-то у Обмылка взялись такие слова, что Гиря и Фартовый переглянулись: заиграл комедию старый фраерок!
— Ты к нам сам пришёл. Ты и объясни. — Обмылок, казалось, напрочь забыл воровскую грамматику, на которой только что общался с дружками. — Мы люди пожилые, без прописок[23] обойдёмся. Может, чем сгодимся? Вон, батька твой письмецо до нас закинул. Тебя разыскивает. Привет передаёт.
Леонид оглядел сгрудившихся перед ним зэков.
— До воли отселяя далеко, — вещал Обмылок ровным голосом, словно читал по книге. — А у нас руки длинные. Если захотим, мы дотянемся. И батьке твоему отсигналим. Так, мол, и так. При нас твой детёныш. Споможем, что можем. А, фраерки?
Обмылок оглядел своих дружков.
Гиря млел, Фартовый скривился — переигрывал Обмылок. Но где тут настоящий зритель? А пацан этот уже сомлел. Уже в их кармане. В два счёта уделал его старый хрен.
— Я не знаю, — сомневался Леонид. — Мне бы отца повидать…
— А почему не повидать? Это зараз. Что сказать ему желаешь?
— Разбросали нас по камерам. Как быть? Что делать?
— Молчать надо. Язык проглотить, — Обмылок даже палец на губы себе положил, чтобы доходчивей было. — Однако слышали мы, кто-то из ваших колонулся уже и полный расклад дал мусорам.
— Не может быть! — взвился Леонид.
— Может не может. А весточка была об этом, — Обмылок округлил глаза. — Мусора против вас насобирали гнили. По уши вы в дерьме. С икрой кого-то взяли из ваших. Три или четыре бадьи подняли со дна. По сорок кил.
Леонид всплеснул руками:
— Это Монька колонулся! Он один знал про ёмкости!
— Мамонов, что ли? — зыркнул Фартовый на Леонида.
— Он, — остолбенел Леонид, ошалев от знакомой фамилии, которую сам услышал только в поварской на рыбнице при задержании.
— Кабы знать, где упасть… — не осуждая, рассудил Обмылок.
— Он же поучал нас, — не успокаивался Леонид. — Сам поучал языки проглотить…
— Не знакомы вы с тюремными тисками, — посочувствовал Обмылок. — Тут и немые начинают говорить.
Леонид изменился в лице, побледнел, закрыл глаза. Жить ему не хотелось. Уже вторую ночь он почти не спал, ничего не ел, не видел ни одного знакомого лица. Пытка неизвестностью была страшной.
— Иди-ка ко мне, голубь, — вдруг потянул его к себе Обмылок.
И Леонид присел к нему на нары.
— Выпрыгнуть отсюда можно, — зашептал ему в ухо зэк. — И отца твоего вытащить можно. За бабки и не такое творит здешняя братва.
— А что надо-то? — насторожился Леонид.
— А ты не догадываешься?
— Деньги?
— Большие хрусты!
— Если отец здесь, то с ним всё и накрылось.
— А ты не спеши. Поговори с папашкой-то. Вдруг он что-нибудь и вспомнит. — Обмылок заглянул в глаза Леониду. — Отец твой серьёзный человек. Не может быть, чтобы он о старости не позаботился.
— Как же я его увижу теперь?
