— Выполнять мои команды! — рявкнул сзади в ухо конвоир.
Был он до безобразия толст и тяжел на ноги, поэтому за шустрым и засидевшимся молодым зэком явно не поспевал.
— Не беги, как ошалелый.
И они зашагали. Леонид — легко и пугливо, словно потревоженный охотником заяц, конвоир — пыхтя и отдуваясь, словно растерявший коров деревенский пастух. Так они миновали несколько поворотов, предстоял спуск вниз, затем переход по двору, другая дверь, снова внутрь изолятора и подъём наверх. Леонид запомнил маршрут, когда первый раз его водили к следователю. Впереди, перед последним поворотом послышался торопливый топот множества ног нескольких человек. Леонид услышал, как они тяжело дышат. Он замедлил шаг, дожидаясь обычных команд «стоп», «к стене», но их не последовало. Видно отстал конвоир. Из-за угла навстречу Леониду вывернулась странная процессия. Первой поспешала четвёрка мужиков из хозяйственной обслуги в серых одинаковых одеждах. Согнувшись, они, шаркая подошвами ног, торопливо волокли носилки. На носилках лежало неподвижное тело, накрытое чем-то чёрным. Следом шли двое.
— Стоять! — с запозданием гаркнул сзади конвоир. — Лицом к стене!
Но было уже поздно. Едва не сбив их обоих, носильщики протопали мимо. От толчка тряпка, закрывавшая покойника, сползла с его головы, и Леонид едва смог подавить рвущийся из груди крик ужаса: белое неподвижное лицо Валентина с чёрными впадинами глазниц открылось ему…
Накануне лепила[26]-очкарик поколдовал над ним, примочками, мазью, пудрой убрал синяки под глазами, избавил от багрового следа перелома нос, начисто выбрил щетину на впалых щеках, подбородке, шее. Вгляделся в дело своих рук, поморщился недовольный собой:
— С бородой лучше было… На Бармалея раньше был похож, бандюга настоящий теперь, словно только что из подворотни выволокли. Одно слово — бич! А ведь не послушали меня…
— В Голливуд хотели? — невесело хмыкнул он.
— Бери выше.
— Это куда же ещё? К Самому? — многозначительно закатил он глаза под брови.
— К нему ещё рано, — философски разочаровал лепила. — Помучаешься ещё на земле. Пожалеешь, что родился…
Спорить не хотелось. После того как его привезли из Ленинградской области, Астахин, неразговорчивый и там, отказался принимать пищу и давать показания, пока не устроят встречу с генералом Максиновым. Вызвал на собеседование прокурор по надзору за тюрьмами, седой, громоздкий дядька, но он отмолчался на все его вопросы, претензий не высказал, жалоб писать не стал. Было единственное маленькое оконце с решёткой под потолком, там хоть неба кусок высвечивал, а на лице прокурора, кроме дежурного равнодушия, ничего. Глаз с того голубого кусочка неба Рудольф и не сводил.
Прошло несколько дней, силы кончались, но он решил держаться до последнего.
Следователь, рыжий потный коротышка, всё время будто куда-то опаздывая, начинал с одного и быстро заканчивал тем же: все подельники признались, его молчание пользы не даст, а вот раскаяние и явка с повинной…
— Какая же явка, когда меня поймали?.. — хмыкнул он лениво, не сдержавшись.
— Всё равно, — опешил тот, услышав первые слова от арестанта, и обрадовался, затараторил: — По закону положено, можешь сделать признание, учтётся…
— На том свете… — лениво перебил Рудольф и опять надолго замолчал.
Следователь в длинных монологах поведал, что сделал всё возможное, его просьба генералу передана приходившим к нему прокурором, сам он забегался в управление, но начальство пока ничего не решает.
— У вас, слышал, хоронят здесь же?.. — не подымая глаз на следака, буркнул Астахин невпопад трескотне рыжего. — В подвалах стреляете и закапываете?..
— Что за дикость! — аж подпрыгнул тот. — Издеваешься?
Рудольф пожал плечами:
— Значит, баланду травили, шутники… Выходит, белый свет ещё увижу.
— Да кто тебе такое сказал? — рыжий брызгал слюной от возмущения. — Постой! Ты же в одиночке у нас?.. Не спишь по ночам, трясёт от страха, вот и лезет в башку чёрт-те что… Да?
— Трясёт, — согласился он. — От холодрыги.
Рыжего сменил другой: долговязый, гремевший сапогами и сутулый. «Словно шпагу проглотил, — подметил с ехидцей Астахин, — в боях с нашим братом, преступником, позвоночник повредил». Тот, не в пример рыжему, много не говорил.
— В молчанку играем? — звучало с порога вместо обычных «здравствуйте»… Ещё долговязый любил стучать кулаком по столу, но кончал он перед уходом тем же: — Ну молчи, молчи… В суде заговоришь, но поздно будет.
