Приходил ещё один. Тот угадывался сразу — интеллигент. Полный, улыбающийся и чином выше — майор. Он и начал с какой-то шутки, над которой посмеялся сам, и закончил анекдотом. Про вертухаев был анекдот, но Рудольф его сразу забыл, так как к оконцу воробьи собрались, драку затеяли из-за зёрнышек или другого чего съедобного. Рудольф, проглотив горькую слюну, помутился сознанием от тошноты, почудилось ему мягкое почему-то зёрнышко пшена, раскусил — сладкое внутри, его и стошнило. Интеллигент расхохотался, анекдот закончив, а его рвота захватила. Так вертухаи и уволокли его в камеру, он только рукавом успевал утираться…
Наконец генерал, не делавший снисхождений уголовным авторитетам, дал согласие. Астахин ещё ходил сам на слабеющих ногах, но лепила проговорился, что скоро перейдёт к пищевым инъекциям — будет колоть. Астахин сам давно заметил, что его пошатывало и, кроме как спать, ничего другого не хотелось. Вот тогда все и закрутились вокруг него, искупали под душем, переодели, над внешностью поработали, а ночью из одиночной камеры «Белого лебедя» перевезли по засыпающему городу в тёмное здание областного управления милиции. Аппаратчики давно разбежались по домам, бодрствовали и ждали его те, кому было положено. Быстро провели по пустым коридорам, кое-где, когда его особенно мотало из стороны в сторону, подхватывали и несли так, что, не успев очухаться, он быстро оказался на втором этаже. Ввели без стука в просторный кабинет, усадили, не сняв наручников, и оставили одного. Отдышавшись, придя в себя, он огляделся. Полумрак мешал тщательнее разглядеть окружающее: мебель и стулья жались в углах и по стенам, сливаясь, единственная лампа под красным абажуром в конце мощного длинного стола едва светилась, там же высилось кресло, над которым в рамке огромного портрета подозрительной гримасой мрачнела голова Дзержинского в фуражке революционных времён. Пробили часы, заставив его вздрогнуть. Одиннадцать. Он попытался их отыскать, скользя взглядом по стенам: они прятались в большом деревянном ящике в углу, пульсировал маятник, ритмично пропадая и появляясь, отсчитывая щелчками секунды.
«Любит генерал впечатлять, — с удовлетворением отметил Рудольф. — Раз имеет такую страсть, значит, с ним задуманная ранее игра возможна. Главное втянуть его незаметнее, чтобы встреча прошла по заготовленному бессонными ночами сценарию. Максинов, конечно, вооружён бумажками, подготовленными подчинёнными, да и сам не дурак, а его в тюрьме всяко ломали три умелых следака и каждый по-своему… Генерал тоже свой нрав выказал — ночное рандеву устроил. Но не первым слыл он извращенцем в этом. Находились похлеще. Ришелье, кардинал Франции хвастал, что бодрствует ночью, чтобы народу спокойнее спалось… Сталин туда же гнул. Великие были злодеи, а генерал?.. Впрочем, а почему и нет? В этом провинциальном городке и генерал может помечтать о короне Цезаря… Однако в этом случае вернее другое: генерал пытается внушить, что сильно занят более серьёзными проблемами… Что ему какая-то мелкая сошка, завшивившийся арестант!.. Ночью приказал привезти, чтобы никто не знал и не догадывался об их рандеву… Для всех остальных это была его маленькая тайна. Свою игру вёл генерал, зачем ему соглядатаи? В конце концов пойманный преступник Астахин большой интерес представляет для генерала, если всё что знает, ему вывалит, большие головы полетят…»
Мысли Рудольфа оборвались. Без стука отворилась дверь за креслом, на свет из мрака шагнул Максинов. Астахин, пошатываясь, поднялся. Генерал сел. Нажал кнопку. Тут же вспыхнули лампы под потолком, а за спиной Астахина вырос конвоир.
— Снимите наручники, — распорядился генерал.
В один момент команда была исполнена, Рудольф продолжал стоять, разминая ноющие руки. Они остались одни.
— Садись, — буркнул Максинов, внимательно изучая арестанта стеклянными глазами. — Смогу уделить не более часа. Не теряй времени.
— Товарищ генерал, — прохрипел Астахин, но сбился, к тому же внезапно перехватило горло, он закашлялся.
— Ты — арестованный, Астахин, — зло разъяснил Максинов. — Раньше судим за браконьерство. Забыл, как себя вести?
— Никак нет, гражданин начальник, — поборов кашель Астахин вытер со лба невольно выступивший пот. — Извините.
— Слушаю твоё заявление.
— Собственно… я ничего не писал.
— Тогда почему объявил голодовку?
— Чтобы встретиться с вами до суда.
— Излагай суть проблем.
— Прежде, чем начать… — Астахин замялся, подыскивая слова.
Генерал забарабанил костяшками пальцев по стеклу на столе.
— Мне необходимо изложить просьбу, — овладел собой арестант.
— Слушаю.
— Я бы хотел, чтобы наш разговор не записывался на магнитофон…
— Условия здесь ставлю я! — оборвал его генерал. — Не желаешь говорить, тебя немедленно увезут. Ишь, персона нашлась!
— Мне представляется, гражданин начальник, — Астахин становился спокойнее и увереннее по мере того, как заметно раздражался Максинов, — эта встреча имеет обоюдный интерес, разговор далеко не субъективен, он носит государственный характер…
Максинов заалел лицом, но сдержался, не перебивал.
