— Если из любопытства кто из наших забежит, то опять же только в оперативных целях. Для дальнейших, так сказать, разработок… Зря ты губищи раскатал. На свободе газет не читал? Не чуешь, что в стране грядёт? За вашего брата, расхитителя государева добра, сам Юрий Владимирович взялся. Почти в каждом номере чеканят статьи о расстрелах. То в Москве, то в Краснодаре. С директоров универмагов фирмы «Океан» головы летят. Не тебе чета были люди. Тоже думали, защитники найдутся. А никто и слова не вымолвил. К тебе-то, на рыбницу, шелупонь шастала… Как у вас, рыбаков, говорится… шмурдяк, мелочь…
— Почему мелочь? Высоких должностей были люди! Обкомовские и выше… — зло буркнул арестант.
— Знаешь фамилии? Назови!
Астахин опустил голову.
— Что же у меня ни глаз, ни памяти? Да я их каждого по имени и отчеству!.. Лобызались со мной!
— Тогда начинай писать, — напрягся Максинов. — Я подожду. Не забыл статью тридцать восьмую, пункт девять?
— Чистосердечное покаяние?..
— А иначе не выгорит, — не дослушав, генерал поднялся со стула, накинул китель, застегнулся, обретя вид государственного чиновника. — Это тебе гарантия. Иначе оторвут голову. И тебе, и твоим дружкам некоторым, особо отличившимся!
— А ваши… личные обещания?
— Я постараюсь… найду как устроить, чтобы и твоя шкура уцелела, и людей твоих пощадили… — генерал помолчал, скривил губы, добавил: — Конечно, на какое-то особое снисхождение пусть не надеются. Получит каждый, что заслужил в рамках закона. И потом… Ты не торгуйся. Не на базаре.
Рудольф подавленно молчал.
— Чего скис? — в глазах Максинова мелькнула догадка. — Уж ни руки ли на себя наложить хочешь? Тут один из ваших устроил суматоху. В петлю залез. Слышал?
— Кто! — вскинулся Рудольф.
— На суде узнаешь.
— Я в петлю не полезу.
— Верующий?.. При обыске на рыбнице у тебя икону нашли мудрёную. Не из наших краёв. Где добыл?
— С Соловецкого монастыря иконка. Старинная, — глаза Астахина потеплели. — После первой судимости занесло меня туда, при монастыре работал добровольно. За хлеб и воду.
— Это что же? Грехи отмывал?
— Вроде того. Навсегда хотел там остаться…
— Попёрли, значит, — хмыкнул Максинов. — Натворил что-нибудь? Или с монашкой согрешил?
И он от души расхохотался.
— Не давайте святыни псам, не мечите жемчуг перед свиньями, — скрипнул зубами арестант и опустил голову.
— Что бормочешь? — сквозь смех не всё расслышал генерал, однако недоброе блеснуло в его глазах. — Не разберу.
— Молитвы читаю.
— Не поможет. Ты пиши давай, — генерал опустился в кресло, сдвинул посуду. — Тебе ещё ехать показывать, где магнитофон с кассетами спрятал, фотографии… Все заначки свои выворачивай, если о снисхождении думаешь.
Появившийся в кабинете по его зову капитан шустро освободил стол перед Астахиным, разложил пачку чистых листов бумаги и ручку.
— Ехать-то далеко? — поторапливал генерал, не давая Рудольфу опомниться. — Небось прятал, как клад бесценный, чтоб не нашли?
— Всё здесь, в городе. — Астахин чувствовал, как полностью оказывается во власти этого человека и пытался сопротивляться, отстаивать своё, задуманное. — А?.. — заикнулся он.
— Остальные вопросы потом, — прервал генерал. — Встретимся ещё, когда я твоё заявление изучу, кассеты и фотографии просмотрю.
— В обком партии понесёте? Боронину?
— Ну, это уж не твоё дело…
Если бы великого русского художника Репина вовсе не было, то приписываемую ему картину «Приплыли» всё же кто-нибудь обязательно нарисовал[28]. Со странной закономерностью психологическая закавыка, заключающаяся в ней, посещает когда-нибудь каждого человека, любую семью, коллектив, учреждение или ведомство.
Сейчас похожую ситуацию разруливал Игорушкин, собрав в кабинете за большим столом высший совет руководства. Разговор зачинался секретным, без протоколов и постановлений, поэтому присутствовали только первые лица. Весть, что на безупречном теле прокурорского организма завелась пакостная червоточина, мучила прокурора области, бесила и воспламеняла к громовержению. Если вместо вступительных слов и преамбул Игорушкин метал гром и молнии, то остальные члены совета вели себя по-разному, в соответствии с чином и должностью. Зам по следствию Колосухин осторожно крутил головой, пыхтя и покрываясь нервным потом, по своему обыкновению предпринимая бесполезные попытки высвободить шею из жёсткого воротника очередной новой рубашки. Старший помощник по кадрам Течулина причитала и охала, округлив глаза. Но при этом успевала вставить робкие возражения против резких выпадов и суждений в адрес кадров, вылетаемых по горячке из уст разгневанного шефа. Все были подавлены неожиданным сообщением, смущены и растеряны.
