— О чём вы, Николай Петрович? — заулыбался Тешиев. — Вся информация из милиции ползёт. Как ни упирается генерал, а виноват сам, поздно спохватился. Мне Андрей Ефремович Бросс докладывал: на днях начальника следственного изолятора сменили, ещё какие-то жёсткие меры приняли, но снова с запозданием. В тюрьме повеситься кто-то успел. Так, Виктор Антонович?
— Было дело, — согласно кивнул Колосухин.
— Причина? — рявкнул Игорушкин.
— Устанавливается в рамках возбуждённого дела, — Колосухин раскрыл папку, нашёл в ней нужный лист, вгляделся. — Смерть наступила от механической асфиксии. Вероятнее всего, имело место самоповешение.
— Как же сокамерники допустили? — недоверчиво оглядел своих подчинённых Игорушкин.
— В одиночке он был. — Колосухин вчитывался в материалы. — Один из всей банды наиболее разговорчивый. Следствию всех сдал. Способы хищения, соучастников, адреса сбыта назвал, а утром из петли вынули. Пытались откачать. Бесполезно.
— Ладно, — махнул рукой Игорушкин, — потом доложишь мне, Виктор Антонович, все детали. Я сейчас старшего помощника Бросса хотел бы послушать.
Он кивнул Тешиеву:
— Пригласи-ка мне Андрея Ефремовича, а ты, Клавдия, завтра же выезжай в районы. Сама выбирай, к Маслобойникову или к Бабинцу.
Прокурор повернулся к Течулиной, хлопнул ладонью по столу, давая понять, что разговор окончен:
— Прямо с утра.
Тешиев поспешил набрать по внутреннему аппарату старшего помощника по надзору за тюрьмами, но Течулина и не думала уходить.
— Что ещё? — недовольно буркнул прокурор.
— Стыдно мне, Николай Петрович! — поднялась с места кадровик, глаза её блестели, а голос дрожал от волнения. — Стыдно мне этим заниматься! Я слов нужных, может, сразу и не подберу, чтобы вас убедить. Но… Мы на войне все были. Вспомните! Мы так не поступали! Мы доверяли своим товарищам! И сейчас я всем им верю, хотя многие из них воевали на других фронтах! Нет оснований заранее сомневаться в их порядочности! Кого же тогда мы брали работать?
— Вот те на! — обескураженно ахнул прокурор. — Ты чего про войну-то вспомнила?
— Безнравственно это! — глаза Течулиной влажнели, она едва сдерживалась.
— Безнравственен и закон! — подал голос и Тешиев, успев закончить разговор по аппарату и поспешая к столу. — Глуп и аморален! И никого это совершенно не интересует! Руки, видимо, не доходят, чтобы его изменить.
Игорушкин, ещё не придя в себя от сказанного кадровиком, с удивлением перевёл взор на первого зама.
— Подумать только! — продолжал сам с собой рассуждать Тешиев как ни в чём не бывало. — Мы руководствуемся указом, принятым ещё в шестьдесят восьмом году, который поощряет наушничество и доносы! Я бы сказал, прямо настоящее поле деятельности анонимщиков. Это в наше-то цивилизованное демократическое время!
Колосухин зло закрутил шеей в жёстком воротничке.
— Читаю я временами обвинительные заключения наших следователей по делам об изнасилованиях… — не унимался флегматичный зам. — И поражаюсь допросам потерпевших! Как их следователи допрашивают? Ведь интеллигентный человек за это на дуэль бы вызвал в старые-то времена! Мучают же! В краску вгоняют! О какой защите чести пострадавшей можно говорить? Её вторично нравственно истязает, но теперь уже не преступник, а сам следователь!..
Тешиев замолчал, подбирая нужное слово:
— Вместо защиты чести наблюдается сплошное надругательство! И это всё на наших прокурорских глазах!
— А как вам представляется обязанность свидетельствовать против близких родственников? — подал голос Колосухин. — Привлечение сына к уголовной ответственности за отказ давать показания на мать или отца?..
— Ну, хватит, — хмуро прервал разговорившихся членов совета Игорушкин, — заканчивайте ликбез. Пустое — обсуждать действующие законы. Они существуют, значит, нам их исполнять. Даст бог, доживём до лучших времён. Найдутся умней, отменят. А пока… Имейте в виду, я к этим вольностям вашим привык. Стар уже спорить, да и не желаю. Но при молодых чтобы не слышал.
— Так кто же… — начал было неостывший ещё Тешиев.
— Так как, Клавдия Ефимовна? — Игорушкин пытливо уставился на кадровика. — Присаживайся, присаживайся… Что стоять-то…
— У меня всё, Николай Петрович, — Течулина устало опустилась на стул.
— Головой ручаешься?
— Я подам заявление об увольнении, Николай Петрович, если кто-нибудь из районных прокуроров окажется замешан в этом деле.
— Ну-ну. Не горячись. Успокойся… — Игорушкин оглядел своих сподвижников. — Если такое случится, не тебе одной придётся заявления писать…
Он не договорил. Дверь отворилась, и в кабинет походкой деревенского интеллигента вошёл высокий худощавый человек в сером костюме, сочетавшемся с его элегантной сединой. Это и был старший помощник прокурора по местам лишения свободы знаменитый Бросс. Он коротко поздоровался, присел на один из стульев, выстроившихся у стены рядом с входной дверью.
— Проходи ближе, Андрей Ефремович, — хмуро пригласил прокурор области.
— Спасибо, — смиренно поблагодарил старший помощник, но остался на прежнем месте, только легко закинул ногу на ногу и откинул голову назад. — Весь внимание…
