Леонид спрыгнул вниз и, словно сомнамбула, весь ещё во сне и грёзах, зашагал по тёмным пустынным коридорам вслед широкой спине конвоира. А может, ему всё это снилось?
Как в каждом, мало-мальски стоящем российском городе и в этом ещё в старорежимные времена царствующими особами были выстроены два монастыря. Мужской и женский. Который из них раньше поднялся, зазвонил весёлыми колоколами и собрал вокруг себя народ, приглашая служить Богу, мало сейчас уже кто помнил. Только женский строился по велению Екатерины Великой основательно и долго, чтобы надёжно укрыть от похотливых глаз лучшую половину людскую. Однако не успели отзвониться колокольчики этого обиталища, как по городу поползли слухи, что из одного монастыря в другой копают тайные подземные лазы. Захлёбываясь от восторга, шептали обыватели друг другу, будто своими глазами кто-то видел, как проваливались под землю раззявы, неосторожно угодив в скрытые под землёй ходы. А под утро ямы эти пропадали, заметали следы монахи. Кто к кому копал, мужики или бабы, так и не узнал никто достоверно, только фантазий о любовных историях романтическими юношами рассказывалось множество, впрочем, как и скабрезных анекдотов пьяными мужиками в кабаках. А монастырский люд в обоих монастырях жил не тужил, радел и множился.
После известной революции колокола срезали, народ монастырский сгинул сам собой, двери забили, чтобы пустующие помещения не приспособили под отхожие места или, ещё хуже, не подпалили. Что говорить про колокола монастырские, когда даже крест с колокольни сбросил, не застыдившись, внук того же мастера, который когда-то колокольню эту и достраивал? Другие настали нравы, народ на Волге злел и свирепел от голода и нужды, порой до людоедства доходило. Но миновало и лихое время. Лишь затеплело, по левую сторону кремля нашли место для площади, где столичный скульптор с местными властями водрузили шустрого вождя с взвихренным взором. Лысый монумент взмахнул по привычке рукой, но угодил в женский монастырь, спрятавшийся рядышком за новыми шестиэтажками, лихо указал: светлой дорогой идём, товарищи! А в монастыре том после Гражданской войны вскорости разместилась тюрьма. Разместили её временно, так же, как и военный комиссариат в мужском, да так и забыли. Не вспомнили о тюрьме и когда с вождя покрывало скидывали под марши медных труб, так всё и осталось до сей поры.
Вот, по коридорам этого, в некотором роде исторического присутственного места, и брёл Леонид в поздний ночной час, ненароком натыкаясь в спину надзирателя.
Впрочем, или ему показалось, или на самом деле путь был недолгим. Конвоир остановился, звякнул ключами и подтолкнул зазевавшегося арестанта в дверь:
— Прибыли.
Леонид напряг глаза, в камере, куда он шагнул, было гораздо темнее, нежели в коридорах. Чёрная фигура поднялась с нар, и бородатый густоволосый человек сжал его в объятиях:
— Здорово, сын!
— Отец! — только и вскрикнул Леонид, заплакав.
— Хватит часа-то? — спросил конвоир.
Они не ответили, так и стояли, прижавшись друг к другу.
— Я дам знать, — закрыл дверь конвоир и оставил их одних.
— Ну, крепись, пацан, — тряс Рудольф сына и поглаживал, словно маленького по голове. — Что же теперь-то, когда всё позади? Теперь-то чего?..
Давно запамятовал Астахин эти чувства, а тут вдруг прорвало, задрожали и его губы, но он быстро взял себя в руки. Леонид тоже застыдился слёз, одним махом обтер лицо, дал отцу усадить себя на нары, опустил голову.
— Рассказывай! Как ты тут? Как наши? Что слышно? — засыпал Рудольф вопросами сына.
— Нормально, — только и ответил Леонид.
— Я ведь никого из вас так и не видел, как сюда упрятали, — допытывался Астахин. — Не дали. Очных ставок просил, чтобы повидать, в глаза заглянуть. Матвеич с тобой сидит?
— Мы все по разным камерам.
— Виделся с кем?
— С некоторыми очные ставки делами.
— Как Матвеич?
— Его не видал и ничего о нём не слышал. На что он тебе?
— Меня так и мутузят в одиночке. Год в этом колодце маюсь. На прогулку и назад, — Астахин обвёл ненавистные стены злым взглядом.
— Я бы с ума сошёл! — вырвалось у Леонида. — Вот гады! Неужели всё это время один?
— Дико было поначалу. Потом привык. — Астахин кивнул на одну из стен. — Вон, гляди.
От пола вверх тянулась цепочка выцарапанных отметин.
— Триста восемьдесят… Каждый день отмечал, пока обвинительное заключение не получил. После этого бросил. Как Робинзон, когда парусник увидел.
— Думаешь, выберемся живыми?
— И тебя следователь смертной казнью стращал?
— Бывало. Орал.
— Ну, ничего. Самое страшное позади.
— Ой ли?
— А какие могут быть сомнения, Леонид? — Астахин слегка хлопнул сына по плечу. — Здорово тебя запугали. И другие так же, трясутся за шкуру?
— А кому подыхать здесь хочется? — буркнул Леонид, не разделяя оптимизма отца. — Нас мурыжили долго, но мы упирались. Следак пообещал, что сидеть будем, пока не заговорим. Вот и держал слово. Ну, у некоторых языки и развязались. А как один сбрехал, то пошло-поехало. Да, что там тебе объяснять? Как будто не знаешь…
Леонид горько усмехнулся, махнув с отчаянием рукой.
