— Во-первых, побоится, как бы я ещё чего не написал. Их же Москва подгонять начнёт. А прежде всего, дело вот в чём: так как тень на прокуратуре появится, то знаешь, какой резонанс всё примет! Ого-го, брат! Им нельзя будет и заикаться о вышке. Получится, что мстят они мне. Понимаешь? А им нельзя заинтересованность ведомственную проявлять. Прокуратура объективной должна оставаться. Верный ход?
— Адвокат надоумил?
Рудольф ещё не остыл от криминального апофеоза, поэтому оставил без ответа вопрос Леонида.
— Дошлый он у тебя, мастак, — угрюмо позавидовал сын.
— Защитник у меня мировой мужик, — согласился Рудольф. — Но его заслуги в этом никакой. Если я кому обязан, то только генералу. Он надоумил ненароком. Я уж потом сам до всего допетрил.
— А денег, значит, тратить не желаешь? — подытожил Леонид.
— Мразь уголовная обведёт нас вокруг пальца и под монастырь подставит, — зло отмахнулся Астахин.
— Ты сам-то от них не открещивайся, — ухмыльнулся Леонид. — Недалеко откатился со своими приёмчиками.
— Мал ещё мне оценки выставлять, — Астахин не терпел критики от равных, а тут собственный щенок голос подал, да каким тоном! — За отца держись! Не на тех равняешься!
Но Леонида уже понесло.
— А я никакой разницы не вижу, — процедил он сквозь зубы, осклабясь ядовитой усмешкой. — Чем ты лучше их? Меня-то зачем в тюрьму законопатил?
— Что ты мелешь?
— Я-то как раз в здравом рассудке. Деньги заграбастал, нас всех бросил на произвол судьбы! С сыном не посчитался! Один за границу хотел махнуть? А нас в тюрьму! Меня за дурака держал. Со своими письмецами в Питер гонял, как слепого котёнка!
— Я хотел тебе всё объяснить, но времени не было…
— То, что ты хотел, то и получилось! — выкрикнул Леонид.
Определённо, у него начиналась истерика. Нечаянное слово отца, невразумительный намёк, неосторожное оскорбление всколыхнули его обожжённое в тюрьме нутро, защемили неокрепшую юношескую душу, и он взорвался в эмоциональном порыве:
— К финнам мечтал рвануть! Да ничего не выгорело у тебя! Вот и сидишь ты теперь пнём, в паутине запутался, мыслишки юродивые перекатываешь, как вывернуться. Только от твоих чудных замыслов всем близким не в радость. Я-то стерплю! Мне не впервой! А на это что скажешь?
Леонид выплюнул на ладонь что-то изо рта и протянул отцу.
— Что это?
— Привет с того света!
На ладони Леонида переливалась в слюне чёрная жемчужина.
— Узнаёшь?
— Викино ожерелье? — мелькнула страшная догадка в глазах Астахина.
— Её.
— Что с ней?
— Не догадываешься? — будто наслаждаясь, добивал Леонид отца. — Ты её бросил с ребёнком! Одну! Так?
— За ней приглядывали… — Астахин затравленно перекладывал жемчужину из одной руки в другую, не зная, как от неё избавиться, казалось, она нестерпимо жгла ему ладони. — Ей нельзя было со мной. Вдвоем бесполезно за бугор бежать.
— Мне вредно, ей нельзя!.. — не унимался Леонид. — Она вены вскрыла! Нашла выход! А я вот струсил поначалу, а потом сокамерники отговорили. А ты их за мразь посчитал!
— Что с ребёнком? — только и выдавил из себя Астахин.
— Она не тебе ровня! Мучить его не стала. Лёгкой смерти придала. А то мыкался бы по приютам да тюрьмам, в тех местах, что ты мне уготовил.
— Ну, зачем ты так?
— Говорю, как есть, — Леонид готов был сорваться в плач, голос его осип от крика, истерика заканчивалась, он обессилел и едва владел собой. — И Валентина ты сгубил…
— Как? Это про него мне говорил генерал? Как же так? Никогда бы…
— Тебе не до нас, ты с генералами беседы разводишь…
— Опять ты! — Астахин в отчаянии закрыл лицо руками. — Ну, как мне тебе объяснить!..
— Не нуждаюсь я в твоих объяснениях! — Леонид вдруг дёрнулся, вскочил на ноги, рванулся к двери камеры и из всех сил забарабанил по железу.
— Не хочу тебя видеть!.. Откройте! Откройте! Уведите меня отсюда!
В десятом часу утра, когда не седеющая даже с возрастом вихрастая голова Тешиева едва начала подыматься от вороха документов, кучи бумаг и стопок, крепко сшитых уголовных дел, недремлющие глаза бдительного советника юстиции, пристроившегося поодаль у окошка на стуле, засверкали, оживившись, и Яков Готляр облегчённо вздохнул вместе с шорохом последней страницы толстого тома, перевёрнутой заместителем прокурора области.
— Это всё? — с недоумением спросил Тешиев. — Всё, что вам, Яков Лазаревич, удалось собрать, надзирая за следствием по этому делу?
— Только копии необходимых документов… — услышал он ответ смутившегося прокурора отдела.
— Не густо.
— Секретное производство, Николай Трофимович. Что же вы хотели? Я же вас приглашал в управление сходить, почитать там материалы дела. Однако это не шутка, несколько десятков томов!
— Сварганили снежный ком из рядовой уголовщины!
— Не скажите, Николай Трофимович, — не сдавался советник, — полтора года шло следствие. Все лучшие оперативные силы управления Максинов задействовал.
