Другие дети, может, и кричали во сне. Санька спал до утра — без криков. Уж на них-то Нина бы давно вскочила. Только, просыпаясь, что-то бормотал да пару раз вскрикнул… Санькино ночное происшествие ударило всё по тому же его слабому месту. Не успел дойти до ведра. Последний раз — не считается. Дело было не ночью.
— Иди-иди, — вполголоса велела ему Нина.
И подняла одеяло с его кушетки, разглядывая мокреть, оставшуюся с ночной личной Санькиной катастрофы и дополненную дневной… А она ещё удивлялась, что сын не ходил в туалет. Раз только ей почудилось, что в комнате слабо витает неожиданный запах, но так же мельком она решила, что его принесло сквозняком из коридора. Да и котята успели парочку мест в комнате приспособить под свои нужды.
Памперсы она купит завтра. Хотя бы на ночь, а пока…
Она сноровисто сняла попорченное постельное бельё и сунула его в пакет. Сменное есть, а это отстирает утром. Пока Санька, успокоенный её сдержанным откликом, сбегал к ведру и сейчас сидел с котятами, в устроенном для них уголке под окном, Нина успела застирать часть его одеяла и, отжав, повесить его на верёвках в махонькой прихожей, совмещённой с кухонькой… Наверное, ещё утром, пока она бегала за котятами, сын вставал и, стараясь хоть как-то решить проблему, подстелил под простыню два магазинных пакета. Так что на самой кушетке пятна остались небольшие, их будет легко застирать. А пока она бросила на кушетку старое покрывало.
За время возни с бельём она продолжала думать об альбоме с рисунками — и придумала-таки.
Выглянула из кухоньки, когда закончила с постирушкой. Смущённый стыдным недержанием и задрёмывающий, сын ждал её, забыв о котятах и сидя на краешке дивана. Она подтащила торшер ближе и принялась за шантаж:
— Сань, ты же не хочешь по ночам… вот так?
Он отчаянно замотал головой: «Не хочу!»
Но перевёл взгляд на альбом в её руках и сморщился: рисовать напугавших его существ — или кто там они? — он тоже не хотел.
Сдаваться Нина не собиралась: приподняла подушки, чтобы удобнее было на них полулежать, и устроилась рядом с сыном. Тихо и деловито сказала:
— А я ведь тоже их видела. Давай так, Сань. Я буду их рисовать, а ты будешь смотреть, правильно ли я их рисую. Ну что? Согласен?
Сморщенные в преддверии плача, губы сына вернулись в состояние покоя. Глаза распахнулись. Кажется, эта идея: рисовать будет не он, а мама — его заинтересовала.
Вскоре они шушукались, словно не мать с сыном, а два закадычных дружка… Саня серьёзно воспринял работу наблюдателя и начал уточнять уже с первых чёрточек синим карандашом на белом альбомном листе.
— Я думал, ты сначала нарисуешь темноту.
— У нас же карандаши, — ответила Нина. — Если всё раскрашу сразу тёмным, как потом светлое рисовать? Были бы краски — тогда можно было бы. Сань, а ты тогда очень испугался?
— Не знаю. У меня в голове такая каша была… Как будто позвали, и очень нужно бежать туда. Я и бежал, — объяснил Саня, увлечённо следивший за линиями карандаша.
— А потом? — осторожно спросила Нина. — Они тебя… уронили? Или ты сам упал?
— Сам, — рассеянно отозвался сын и ткнул пальцем в появлявшуюся картинку. — У тебя тут все одинаковые, а они все разные.
— Ты имеешь в виду рост?
— Ага. Там и высокие были, и низенькие.
Нина начала штриховать фон, одновременно обдумывая, как спросить сына о важном, но не спугнуть его.
— Сань, может, между столбами сам раскрасишь? — предложила она. — А то у меня руки устали в таком положении.
— Дай карандаш, — оживился мальчик и принялся так густо штриховать фон, что тот кое-где даже заблестел от плотности.
И Нина решилась:
— А почему ты упал?
И затаила дыхание: сейчас скажет, что смутные столбы его толкнули!
Но сын, не прекращая старательно черкать карандашом и уже царапая лист (кончик грифеля почти стёрся), чуть ли не безмятежно ответил:
— Там трава и кусты. А трава такая, как… — Он затруднился объяснить — какая, и показал руками — то ли холмик, то ли кругляш. — Как кочка. И твёрдая. И я споткнулся и упал… Мам, карандаш совсем тупой стал.
— Точилка вроде на столе оставалась, — вспомнила Нина. — Сейчас быстро заточу и продолжим.
Продолжить не удалось.
То ли Санька выговорился (на что Нина сильно надеялась) и высказал самое страшное для себя, то ли устал. Но, когда она снова прилегла рядом с сыном, только и обнаружила, что он спит. Даже одеялом укрылся по плечи… Оглянулась: Анюта тоже больше не лежала, раскинувшись. Без движения остыла, и теперь только нос торчал из-под одеяла… Делать нечего. Перегнувшись назад, она положила на пол альбом и заточенный карандаш.
Потом поняла, что при свете торшера, направленном на них двоих, заснуть не удастся, и встала. Выключила торшер и отнесла его в угол комнаты, к котятам, которых проверила — нет, тоже спят. Затем уже привычно воткнула ночник в розетку и вернулась к дивану… Спали головами к шифоньеру, и сквозь окно, в которое, глядя утром, видели монастырские стены, сейчас виднелись прутья сирени и за ними — тёмный холм. Фонарей вокруг дома с этой стороны нет — знала Нина. Это внизу, где два этажа, свет доходил из-за фонарей при дороге…