Из горла вырывается сдавленный шёпот. Воздуха недостаёт и Квинт это замечает.
– Так. Не позволяй панике захватить себя. Дыши спокойно. Спокойно!
Я честно пытаюсь дышать медленнее и глубже. Раньше в моменты паники я чувствовала много вещей. Но главной всегда была пустота в лёгких.
Как и сейчас.
– Всё хорошо, – продолжает Квинт. – Нас никто не видел. Нас никто не найдёт. А если найдут, то не поймают.
Делаю резкий вдох, воздух наполняет грудь. Всё хорошо… Или хотя бы не ужасно и безнадёжно плохо.
– Легче? – спрашивает Квинт. У меня получается кивнуть. – Тебе нужно сесть, а то упадёшь.
– Да, – шепчу я.
Лавочек в этом дворе нет, зато мы находим ствол поваленного дерева – наверное, упало во время сильного ветра. Сидеть не очень удобно, но ёрзая на высохшей коре, не замечаю, как дыхание выравнивается. Если обернуться через плечо, я смогу увидеть разбитые окна того дома. Мы же сбежали и нас никто не увидел. Всё хорошо. Голос психиатра в голове снова пытается убедить меня в этом.
Теперь я могу залезть в карман и показать Квинту то, что достала из жестяной банки. Сначала старое, чёрно-белое фото.
– Это Собор, – говорит он. – Я знаю ангелов оттуда. Суровые создания.
У Собора есть другое название, но все называют его «Собором тридцати ангелов». Хотя ангелов тридцать три. Тридцать две статуи внутри и на фасаде, и последняя, тридцать третья – на самом верху. Золотой ангел, раскинувший крылья над Городом.
На фото женщина и мужчина на фоне Собора – улыбаются в объектив.
– Это и есть хранительница? – спрашиваю я.
– Да, только это очень старое изображение. А кто это с ней?
– Я думала, ты знаешь.
– Хотел бы я.
Второй лист – это письмо. Плотная бумага, витиеватый почерк, будто из старинной прописи, и – ни одного слова не понятно. Что это за язык – английский? Нет, скорее французский.
– Ты не знаешь французский?
В школе я даже английский не смогла выучить: в последних классах дебютировала шизофрения и стало не до занятий. Но я знаю, где искать помощь.
– На соседней улице есть статуя Ломоносова. Я могу показать ему письмо.
– Разделяй и властвуй, – говорит Квинт. – Я забираю фото, и мы ищем этого человека. А ты идёшь переводить письмо. Божественная Минерва будет довольна.
– Ты идёшь к ней?
– Нет, я же не должен разгуливать по Городу. Вернусь на постамент и передам фото птицам, – он встаёт с травы. – Проводить тебя домой?
– Я справлюсь, спасибо. И мне ещё нужно в букинистический, – прячу письмо в рюкзак. – Зайду к тебе, когда мы всё переведём.
Квинт салютует копьём и уходит. Пролетаю несколько кварталов на велосипеде и забираю нужные отцу книги. По пути домой делаю крюк и проезжаю мимо Собора ангелов.
Они всегда такие молчаливые. И всё равно, удерживая равновесие, я отрываю руку от руля, чтобы помахать им.
Утро встречает серым небом и таким же серым Городом вокруг. Снега всё ещё нет. Вспоминаю слова Квинта о закрытой на ключ зиме и гадаю: вдруг статуи не найдут виновного? Мы будем жить в вечной осени?
Мне бы встретиться с Минервой, богиня мудрости должна знать ответы на все вопросы, но отец просит остаться в магазине и помочь.
Завтракаю бутербродами и одновременно готовлю кофе. Заказы идут один за другим, не отрывая взгляд от плиты, отвечаю на вопросы по инерции.
– Можно мне кофе?
– С молоком или без? Может, добавить специи?
– Не знаю… А какие у вас есть?
Поднимаю глаза – и узнаю книжного Воришку.
– Здрасьте, – смущённо шепчет он.
– Что ты тут делаешь? – пальцы сжимаются на ручке бронзовой турки. – Опять пришёл за Достоевским?!
– Да. Ой, то есть, я пришёл его купить! Поспрашивал по букинистам, они рассказали, где найти это издание. А вы здесь работаете?
Он всё ещё выглядит безобидно. На шее клетчатый шарф, поверх толстовки – куртка. Как ему не жарко? На мне футболка, джинсы и фартук, и я мечтаю о прохладе.
– Там рядом крючки, можешь повесить куртку. Какой тебе кофе?
– Не знаю, я в нём не разбираюсь.
Киваю и ставлю на огонь турку. Классический рецепт: арабика, несколько крупинок соли и палочка корицы. И немного сливок – смягчить вкус, но не забить его.
Воришка пытается расправить смятую толстовку. Ставлю перед ним чашку и говорю:
– Выпей кофе, и я позову отца. Он достанет книгу из витрины.
– Спасибо! Это магазин вашего отца, да?
– Да, – вспоминаю ещё кое-что. Отец не просто так держит некоторые книги в закрытой витрине. – Это издание, оно очень дорогое.
– Не страшно. У меня есть деньги, я могу потратить их на книги. Честно говоря, – он вертит в руках чашку. – По большей части я трачу их именно на книги.
– Тогда зачем ты их воруешь?
– Тише! Пожалуйста! – чашка опасно дрожит. – Я об этом не говорю.
– Но, если это проблема, тебе нужно о ней говорить.
Если ты будешь молчать, однажды найдёшь себя на чердаке соседнего дома, в порванном свитере и босиком. Окно будет распахнуто, а ты стоять у подоконника, желая взлететь – или наконец упасть вниз, далеко вниз.
