Моя дорогая, моя единственная подруга, я облилъ слезами, покрылъ поцлуями твое письмо. О, мой другъ, моя Софія, отъ какой тяжести ты освободила мою грудь! Но еще сколько ея остается! Ахъ, ты ничего не пишешь о себ, о своемъ здоровь! Письмо твое написано среди мукъ, – я это вижу; ты прибавила только слово, только одно слово посл событія. И какъ трепетно оно написано! Неровныя буквы истерзали мн сердце! Божественное, божественное вниманіе! Видна твоя душа, – твоя везд! Но какъ же ты себя чувствуешь? Скажи мн, скажи же это мн, моя Софія! Какъ мн успокоиться? Ахъ, на сердц у меня тяжело, а было еще мрачне. Пусть тебя не тревожитъ безпорядочность этого письма и мой измнившійся почеркъ; извстіе выбило меня изъ колеи; мое волненіе слишкомъ сильно и слишкомъ естественно. Я не даю себ времени притти въ себя, ибо не хочу, чтобы по моей вин отсрочилось удовольствіе, которое ты испытаешь при вид этого письма.
Милая, милая Софія, итакъ, ты – мать! О! и твое дитя не будетъ у тебя отнято! Пусть оно смягчитъ твое горе и твои страданія! Я говорю – твое дитя, – ахъ, я вдь знаю, что оно и мое. Никогда твой другъ не откажется отъ сладкаго имени отца… Жестокая Софія, ты попрекаешь меня моимъ несчастьемъ. Великій Боже! разв не я причинилъ твое, и поврь, что ничто другое не въ состояніи меня занимать. Но успокойся, умоляю тебя, о, моя радость! Вспомни, что ты – половина моей души; ты бы слилась съ моею жизнью, если бы не заботилась о своей… Ты нуждаешься въ душевномъ поко, моя Софія; я умоляю тебя, пощади себя, побереги для боле счастливыхъ временъ. Увренность въ томъ, что ты получишь это письмо, была бы мн очень утшительна; если ты захочешь подтвердить мн это, оповсти меня о твоемъ состояніи, разскажи мн, какъ себя чувствуешь, и, прежде всего, не обманывай меня… О, не обманывай меня, но пиши, коль скоро ты сможешь это сдлать безъ опасностей и затрудненій. Душа моя страждетъ, но у меня еще есть силы, а у тебя ихъ уже нтъ; поэтому не торопись, и пусть я еще помучаюсь.
У моей дочери мои черты, – говоришь ты? Ты принесла ей этимъ печальный даръ, но пусть у нея будетъ твоя душа, тогда она будетъ богата, тогда природа ее чудесно вознаградитъ за изъяны ея рожденія… Ахъ, пожалуй, она будетъ черезчуръ впечатлительна. Но какія бы страданія не причиняла впечатлительность, – еще больше приноситъ она добра.
Не хочу теб писать много; не хочу и не могу. Боюсь за свое сердце, за свою голову, за твое состояніе. Моя подруга, моя Софія, прошу тебя на колняхъ, даже требую отъ тебя, заклинаю тебя именемъ твоей дочери, ея отца, твоими клятвами, твоею нжностью, о которой ты говоришь, не ршаясь ее выразить, – береги себя! Не пренебрегай ничмъ, что можетъ быстро возстановить твое здоровье и силы; обрати на себя часть благородной и изумительной стойкости твоей. Будь здорова! Прощай, моя радость и жизнь!
И ты, мой возлюбленный, спрашиваешь, – люблю ли я тебя? Ахъ, разв ты не знаешь, что я обожаю тебя навки. Да, это врно. Что за чудесное существо господинъ Буше![4] Ты, значитъ, знаешь теперь, гд я. Я теб уже писала на бумаг, въ которой были волосы твоей дочери, и въ письм въ день моего разршенія отъ бремени[5]. Однако твой почеркъ проступаетъ наружу; употребляй лимонный сокъ и не пиши больше на расплывчатой бумаг; чмъ толще будетъ бумага, тмъ меньше будутъ выступать чернила.
О, мой другъ, мой другъ, какъ ты несчастливъ! Гд же т надежды, о которыхъ ты говоришь? Я думала, что скоро ты выйдешь на волю, и потому я такъ упорно стремилась оповстить тебя о моемъ мстопребываніи. Ты можешь меня увидать, если только не появишься въ господской одежд. Лучше прикинуться странствующимъ торговцемъ, комиссіонеромъ, букинистомъ или кмъ-нибудь подобнымъ, желающимъ побесдовать съ графиней; я видаюсь со всякаго рода такими людьми; лишь пристойныхъ людей мн не разршается видть. Удобный часъ – отъ десяти утра до полудня. Если ты явишься подъ видомъ зубного врача, ты сможешь проникнуть даже въ мою комнату. О, мой другъ, отъ радости я умру у твоего сердца…
...............................................................
Іоганнъ Вольфгангъ ГЕТЕ (1749—1832) долгое время, живя въ Веймар, находился въ дружеской связи съ г-жей Штейнъ, умной и образованной женщиной, олицетворявшей для него Ифигенію. Охлажденіе между ними обнаружилось около 1789 г., посл чего Гёте отправился путешествовать по Италіи. Послдовавшая любовь его къ Христин Вульпіусъ (1792 г.), – довольно вульгарной плебейк, замнившей г-жу Штейнъ, далеко не носила того интеллектуальнаго характера, которымъ отмчены отношенія и письма къ г-ж Штейнъ.
