Дорогая. Письмо Ваше огорчило меня. Если бы я только могъ понять глубокое невріе Вашей души въ себя, души, въ которую должны бы врить тысячи, чтобы стать счастливыми! На свт ничего не надо понимать, чмъ дольше я смотрю, тмъ ясне вижу это. – Ваша мечта, дорогая! Ваши слезы! – Это такъ! Дйствительность я переношу большею частью хорошо; грезы могутъ меня растрогать когда угодно. Я вновь увидлъ мою первую любовь. Что длаетъ со мною судьба! Сколько вещей помшала она мн увидть во время этого путешествія съ полною ясностью! Это путешествіе словно должно было подвести итоги моей прошлой жизни! А теперь все начинается сызнова! Вдь вс вы – мои! Скоро пріду. Еще не могу разстаться со Шретеръ. Прощайте! Прощайте! Въ послдній день марта 76 года. Лейпцигъ.
Итакъ, отношеніе, самое чистое, самое прекрасное, самое правдивое, которое я когда-либо имлъ къ женщин, за исключеніемъ сестры, – нарушено. Я былъ подготовленъ къ этому, я только безконечно страдалъ за прошлое и за будущее, и за бдное дитя, которое ушло, которое я обрекъ въ ту минуту на такое страданіе. Я не хочу видть Васъ, Ваше настоящее опечалило бы меня. Если я не могу жить съ Вами, то Ваша любовь нужна мн такъ же мало, какъ любовь всхъ отсутствующихъ, которою я такъ богатъ.
Еще слово. Вчера, когда мы ночью возвращались отъ Апольда, я халъ одинъ впереди, подл гусаровъ, которые разсказывали другъ другу свои продлки; я то слушалъ, то не слушалъ, и, погруженный въ мысли, халъ дальше. Вдругъ я подумалъ о томъ, какъ я люблю эту мстность, этотъ край! этотъ Эттерсбергъ! эти невысокіе холмы! И душу мн пронизало насквозь – вдругъ и теб когда-нибудь придется все это покинуть! Край, гд ты нашла такъ много, нашла все счастье, о которомъ можетъ мечтать смертный, гд ты переходишь отъ удовольствія къ неудовольствію, въ вчно звенящей жизни, – если и теб придется покинуть его, съ посохомъ въ рукахъ, какъ покинула ты свою родину. Слезы выступили у меня на глазахъ, и я почувствовалъ себя достаточно сильнымъ, чтобы перенести и это. – Сильнымъ! – значитъ, безчувственнымъ.
Къ чему я буду тебя мучить? Дорогая! Къ чему обманывать себя, мучить тебя и такъ дале. Мы ничмъ не можемъ быть другъ для друга и слишкомъ много другъ для друга значимъ. Поврь мн, когда я говорилъ съ тобою со всею ясностью, ты была во всемъ со мною согласна. Но именно потому, что я вижу вещи лишь такими, каковы он есть, это и приводитъ меня въ бшенство; покойной ночи, ангелъ мой, и добраго утра. Я не хочу увидть тебя снова… Только… ты знаешь все… Это знаютъ еще только сердце мое да подоплека… Все, что я могъ бы сказать, глупо. Отнын буду видть тебя, какъ видятъ звзды! – Подумай хорошенько объ этомъ.
Твоя любовь – какъ утренняя и вечерняя звзда: она заходитъ посл солнца и встаетъ до солнца. Словно полярная звзда, что, никогда не заходя, сплетаетъ надъ нашими головами вчно-живой внокъ. Я молю боговъ, чтобы они не заставили ее померкнуть на моемъ жизненномъ пути. Первый весенній дождь можетъ помшать нашей прогулк. Растенія онъ заставитъ распуститься, чтобы вскор мы порадовались на первую зелень. Мы никогда еще вмст не переживали такой чудной весны, пусть у нея не будетъ осени. Прости! Я спрошу около 12 часовъ, что будетъ. Прощай, лучшая, любимая.
Сегодня утромъ я окончилъ главу изъ Вильгельма, начало которой диктовалъ теб. Это доставило мн пріятный часъ. Собственно, я рожденъ писателемъ. Я испытываю самую чистую радость, какую едва ли когда испытывалъ, если напишу что-либо хорошо, согласно задуманному. Прости. Береги для меня душу моей жизни, моего творчества, моихъ писаній.
Тихонько вернулся домой, – читать, перебирать и думать о теб. Я рожденъ для жизни частнаго человка, и не понимаю, какъ судьба могла впутать меня въ управленіе государствомъ и въ княжескую семью.
Для тебя живу я, моя Лотта, теб отданы вс мои минуты, и ты остаешься моею, я это чувствую.
Вчера я махалъ носовымъ платкомъ, пока могъ тебя видть, въ пути я былъ съ тобою, и только, завидя городъ, впервые ощутилъ пространство, отдлявшее меня отъ тебя.
