— Ты прекрасно знаешь, — заявила она брату, — как часто я была вынуждена кривить душой и нарушать данные мной обеты, и все ради того, чтобы помочь моей бедной девочке. Я устала от этого постоянного противоречия между своими мирскими привязанностями и обязанностями, налагаемыми духовным саном. В конце концов, Господь прекрасно обойдется и без меня, отнюдь не самой достойной овцы из его стада, а вот Марии Алехандре это будет сделать намного сложнее. Кроме того, я хочу найти этого мерзавца, который повинен в трагедии моей девочки. И уж когда я его найду, то сумею изгнать из него дьявола по-своему! Он еще ответит за содеянное и перед Господом, и перед людьми!
Сразу трое мужчин считали себя отцом будущего ребенка Дельфины. Монкада не сомневался, что это он, исходя из самого простого соображения — у самого сенатора не было детей пятнадцать лет, но зато через неделю после того, как он стал любовником жены своего шефа, она забеременела. О таком радостном событии он, разумеется, не преминул уведомить Маргариту, которая отнеслась к этому достаточно скептически. Впрочем, скептически она относилась ко всему, что было связано с ее старшей дочерью. Пожалуй, даже Монкаду она теперь любила больше нее.
Однако распиравшие Монкаду гордость и самодовольство, лишили его привычной сдержанности и осторожности, а потому, чуть было не привели к достаточно серьезному конфликту с Эстевесом, который еще никогда не слышал от своего помощника слов "не могу".
В тот день Монкада заехал к Дельфине безо всякого на то указания Эстевеса, который поэтому был неприятно поражен, застав его у постели своей жены. И вот здесь-то, когда он приказал Монкаде выйти и подождать его в машине, тот впервые и произнес те удивительные слова — "не могу", которые сначала заставили Эстевеса повторить свое приказание, а затем по-новому, взглянуть на своего помощника. Какого черта он здесь делал?
Однако, все это выяснится позже, а пока он задал жене тот вопрос, ради которого и пришел:
— На каком ты месяце, Дельфина?
— А почему тебя это интересует?
Они обменялись быстрыми взглядами, благодаря которым прекрасно поняли друг друга.
— Ты что — сомневаешься, что это твой ребенок? — поинтересовалась Дельфина.
— Совсем нет, — раздраженно огрызнулся Самуэль, хотя его, действительно, обуревали такие сомнения. — Я просто поинтересовался на каком ты месяце, только и всего.
"И, все-таки, она уклонилась от ясного ответа", — подумал он про себя, выходя из палаты жены, и спускаясь к машине, где уже сидел Монкада.
— Послушай, Хоакин, — сурово заговорил Эстевес, опускаясь на заднее сиденье, — я уже говорил тебе это один раз, но теперь вынужден повторить снова — не смей приближаться к моей жене без моего ведома. Тебе все ясно?
— Конечно, сенатор, — спокойно ответил Монкада, уже успевший надеть прежнюю маску невозмутимости, — что же тут неясного.
В то время как Эстевес и Монкада, один тайно, другой явно, радовались предстоящему отцовству, Себастьян был этим крайне озабочен. Дельфина уверяла, что этот ребенок именно его, что она лжет мужу, а потому боится и не хочет покидать больницу.
— Обещай мне, что тебе не безразлична моя судьба и что ты позаботишься о моем будущем.
"Не мытьем, так катаньем, но она все-таки добилась своего, — яростно подумал Себастьян, покидая ее палату, — теперь я уже вновь к ней прикован и даже не представляю себе как смогу освободиться."
В этот момент его позвали к телефону, сказав, что звонит жена. Он поспешно взял трубку и услышал взволнованный голос Марии Алехандры. Она рассказала ему обо всем, что случилось с Деборой и попросила срочно приехать. Себастьян положил трубку и отправился к верному Мартину с очередной просьбой о замене на дежурстве. А у того как раз в кабинете была очень интересная пациентка, знакомство с которой чуть было не кончилось для обоих плохо. В тот день Мартин торопился в клинику и ехал на повышенной скорости. И вдруг откуда-то из-за машины, стоявшей у бровки тротуара, появилась женщина и, заметив мчащуюся прямо на нее машину Мартина, с криком попыталась отскочить в сторону. Сам Мартин отчаянно затормозил и вывернул руль влево. Женщине повезло — ее лишь слегка стукнуло бампером, и тем не менее она обрушила на голову Мартина такой поток отборных ругательств, что он лишь с изумлением присвистнул и понял, что его помощь этой странной даме не требуется. А через два дня Мача (ибо это была она) сама явилась к нему на прием с травмой ноги, которую получила, разнимая очередную драку в баре. Сама-то она считала свою рану пустяковой, но заботливая донья Альсира настояла на своем.
Узнав во враче того самого водителя, из-под машины которого она вынуждена была выпрыгивать "как лягушка из-под слона", Мача бурно запротестовала.
— Друг мой, — сказала она Мартину, — если вы даже машину водить не умеете, то как же я могу вам позволить лечить свою ногу… как вы вообще смеете браться лечить людей?
