И тут Эстевес не выдержал и залепил дочери пощечину. Алехандра вскрикнула и дикими глазами взглянула на отца — никогда еще он не осмеливался поднять на нее руку, тем более в присутствии посторонних.
— Не трогайте ее… — попросил Фернандо, который до этого стоял молча.
— А ты молчи, мерзавец, с тобой я потом разберусь.
У Алехандры явно началась истерика — она какими-то безумными глазами посмотрела сначала на отца, потом на Фернандо и вдруг начала говорить, торопясь и захлебываясь словами.
— Давай, Фернандо, скажи ему раз и навсегда, что мы любим друг друга и что никакая сила нас не разлучит…
Однако Фернандо лишь невозмутимо пожал плечами и обратился к Эстевесу:
— С вашей дочерью, сенатор, не все в порядке. Хочу вас заверить, что она меня не интересует, так что берегите ее получше и не пускайте гулять одну… Я не люблю тебя, Алехандра, и никогда в жизни не любил!
Странное дело! Сколько раз Эстевес приходил в ярость от того, что какой-то "безродный музыкантишка" осмеливается любить его дочь; но вот теперь, когда тот принародно заявил, что это не так, Самуэль вдруг почувствовал ни с чем не сравнимое чувство горечи и унижения. Его дочь любила этого парня, а он ее отвергал — и в этом случае его отцовская власть кончалась и он ничем не мог ей помочь. А ведь муки отвергнутой любви были ему прекрасно известны.
— Негодяй! — только и произнес Эстевес, отводя плачущую дочь в машину и передавая ее Бените. Сам он собрался отправиться на поиски Пачи, однако и этого ему не пришлось делать, поскольку она сама появилась на улице, о чем-то болтая с оживленным молодым человеком. После короткого, но яростного разговора, и ее тоже удалось усмирить и заставить сесть в машину.
— С этого дня в доме устанавливаются другие порядки! — твердо заявил он обиженным девочкам.
— С этого дня, папа, — не менее твердо заявила Алехандра, — ты потерял всю мою любовь и уважение, которые я к тебе когда-либо испытывала.
— Я отправлю тебя за границу в закрытый пансион и вот тогда посмотрим, как ты запоешь.
— А я никуда не поеду!
На этот раз Камило и Мария Алехандра встретились во французском ресторане, чтобы пообедать и обсудить накопившиеся проблемы. Когда им принесли великолепно приготовленных омаров и бутылку выдержанного бургундского, Камило сам разлил его по бокалам и, чокнувшись с Марией Алехандрой, провозгласил тост за ее семейное счастье. Имел ли он при этом в виду ее счастье именно с Себастьяном, она не стала уточнять, поскольку была слишком озабочена предстоящим судебным процессом — Кэти решила добиваться, чтобы Себастьяна лишили отцовства и взялась за дело весьма профессионально. В этом отношении неоценимую услугу ей бы мог оказать Самуэль Эстевес, если бы сослался на то, что подследственная, ожидающая судебного процесса, не может выступать в роли матери — а Мария Алехандра, действительно, теперь жила в ожидании этого процесса, по тому делу пятнадцатилетней давности, за которое она уже сполна рассчиталась своим тюремным заключением.
Услышав об этом от Камило, она так разволновалась, что пролила несколько капель темно-пурпурового вина на свою белоснежную юбку. Возвращаться домой в таком виде — значит вызвать неминуемые подозрения Себастьяна, который и так уже последнее время стал очень ревновать. Поэтому, Мария Алехандра сама предложила зайти к Камило, который жил совсем неподалеку, чтобы именно у него отстирать свою юбку и подождать, пока она высохнет.
"Порой ее наивность граничит прямо-таки с идиотизмом, — подумал при этом сам Камило, не питая никаких иллюзий по поводу предстоящего посещения его квартиры. — Неужели она так и осталась маленькой девочкой и не понимает, что идти по такому поводу домой ко влюбленному в нее мужчине — это или провоцировать его, или заставлять страдать?"
Однако едва не получилось еще хуже. Когда Мария Алехандра, выстирав свою юбку и закутавшись в его халат, вышла из ванной, в дверь позвонили. Камило никого не ждал, но, на всякий случай, попросил ее пройти в другую комнату и подождать там. Эта предосторожность оказалась не лишней, поскольку на пороге стоял Себастьян.
А он приехал к Камило отнюдь не выслеживать свою неверную жену, а, повинуясь врачебному долгу и дружеским обязанностям. Дело в том, что за несколько часов до этого, когда он находился на дежурстве в клинике, к нему зашел Мартин и попросил его посмотреть томографические снимки мозга Камило Касаса. Опытному взгляду Себастьяна не составило особого труда различить последствия какой-то застарелой юношеской травмы, может быть, какого-то сильного удара, в результате которого образовалось уплотнение в районе теменной кости. Мозг был увеличен, и в нем отчетливо прослеживались зоны повышенного внутричерепного давления. Мартин попросил Себастьяна заняться этим случаем, и тот не смог отказать.
— Добрый день, сенатор, — произнес он, проходя в гостиную, — я осмелился прийти к вам только потому, что дело исключительно серьезно и касается вашего здоровья.
— Да, да, конечно, — несколько озадаченно отозвался Касас, никак не ожидавший такого гостя. — А со мной что-нибудь не в порядке?
