– В здание пропускаются только сотрудники, – прервал лейтенант и добавил: – У них особые пропуска.
– Я прошу доложить майору, – попытался уговорить эсэсовца Никита Родионович.
– Это не входит в мои обязанности, – лениво ответил лейтенант и широко зевнул.
Судя по его лицу, он не спал ночь, и его в данную минуту больше интересовал отдых, чем разговор.
– Мне очень нужно, – настаивал Ожогин.
– Ничем не могу помочь, – ответил лейтенант и, желая окончить разговор, подвел итог: – Вот так…
– Я подожду кого-нибудь из сотрудников, – не сдавался Никита Родионович.
Лейтенант отошел, пожав плечами.
Никита Родионович сел на ступеньки противоположного дома и стал наблюдать. Из двора гестапо, почти через равные промежутки времени, выходили и направлялись в северную часть города машины.
«Увозят дела», – подумал Ожогин.
Каждую машину сопровождала охрана. На одной даже стоял пулемет.
Почти из всех труб здания валил серый дым: гестаповцы сжигали бумаги и документы.
Никита Родионович просидел минут двадцать. Бессонная ночь давала о себе знать: чувствовалось утомление, голова казалась тяжелой, виски болели. Ожогин прислонился к стене дома и закрыл на мгновение глаза. По телу потекла истома, показалось, что он куда-то стремительно падает. Он очнулся, поднял голову и увидел перед собой гестаповца с тяжелым, хмурым лицом и широко посаженными глазами.
– Что вы здесь делаете? – спросил гестаповец, рассматривая Ожогина.
От неожиданности Никита Родионович растерялся.
– Я вас спрашиваю! – почти крикнул немец.
– Мне нужен майор Фохт, – тихо ответил Ожогин.
Гестаповец улыбнулся.
– Я майор Фохт, – сказал он твердо и прищурил глаза. – Что вы хотите?
Ожогин опешил. Растерянно, стараясь понять смысл этой шутки, он проговорил:
– Я вас не знаю…
– Не узнаёте, потому что не знаете майора Фохта, вам просто надо проникнуть в здание. Сволочь! Встать! – крикнул гестаповец и дал Ожогину пощечину.
Никита Родионович поднялся, все еще не понимая, что происходит. Удар был не слишком силен, но щека его горела. Бешеная злоба вскипела мгновенно. Ожогин никогда в жизни не испытывал унижения побитого человека. Краска стыда залила лицо, руки сжались в кулаки. Гестаповец смотрел на него нагло, вызывающе. Никите Родионовичу нестерпимо хотелось, не задумываясь над последствиями, дать немцу сдачи, сбить его одним ударом с ног, растоптать. На мгновение злоба помутила сознание, но он, почти со стоном, подавил ее. Рассудок взял верх.
– Вы не имеете права так поступать с человеком, который… – глухо, задыхаясь, сказал он, – который выполняет поручение особого органа… Проводите меня к майору!
Гестаповец бесцеремонно взял Ожогина за плечо и, толкнув, скомандовал:
– Вперед! Я тебе покажу майора Фохта!
Никита Родионович покорно зашагал ко входу. Часовой посторонился и пропустил его в коридор. Гестаповец шел сзади на некотором расстоянии. Коридор тянулся до конца здания, по обе стороны мелькали двери. Часть из них была открыта; оттуда слышались голоса, стук пишущих машинок. Попадавшиеся навстречу гестаповцы, торопясь куда-то, несли папки, кипы бумаг.
– Налево! – грубо крикнул гестаповец и, не дожидаясь, пока Ожогин откроет дверь, сам распахнул ее и втолкнул его в комнату. – Еще один ваш поклонник! – бросил он с усмешкой сидевшему за столом мужчине в штатском.
Тот поднял голову, посмотрел без всякого любопытства на Ожогина и снова углубился в бумаги. Он быстро перекидывал лист за листом, изредка поплевывая на пальцы. Худое, со впалыми щеками, удлиненное лицо, острый подбородок, узкие плечи, бледные костлявые руки, не знавшие физического труда, – вот что заметил Никита Родионович. Гестаповец, приведший Ожогина, указал ему на скамью, заявил тоном приказа:
– Ждите! – и ушел.
Никита Родионович сел. Прошло несколько минут. Казалось, присутствия Ожогина не замечали. Никита Родионович тихо кашлянул, но и это не подействовало. Гестаповец даже не оторвал глаз от бумаг, которые просматривал.
Лишь через десять – пятнадцать минут он отложил дело и обратился к Ожогину:
– Как вы сюда попали? Зачем?
– Я и мои друзья – работники Юргенса. У нас нет никаких документов, – пояснил Никита Родионович.
– Об этом должен был позаботиться Юргенс, – ответил гестаповец, – и если не позаботился, значит, считал излишним или нежелательным наличие у вас документов.
– Но Юргенса нет в живых, а времена изменились, – старался оправдать свою точку зрения Ожогин.
– Что вы этим хотите сказать? – зло спросил гестаповец.
– Без документов мы лишены возможности вообще находиться в городе, нас могут в любую минуту арестовать военные власти.
Гестаповец поднялся с кресла.
– Арестовать… – повторил он медленно и будто что-то обдумывая. Затем снова сел и начал рыться в бумагах.
Неожиданно зазвонил телефон. Гестаповец поднял трубку и приложил ее к уху.
– Я… Да, заканчиваю… – лицо его побледнело. – Уже сейчас? – спросил он растерянно и, положив трубку, медленно подошел к двери, распахнул ее и громко крикнул в коридор: – Мейер!
