– Ну как? – встревоженно спросил он.
– В городе американцы, – ответил Грязнов.
– Пришли все-таки, – покачав головой, сказал старик и запер калитку на ключ.
Постояв некоторое время у забора, он посмотрел в сад, потом прошел по аллее к яблоне и вернулся назад. Взгляд его остановился на оставленной у дерева лопате. Вагнер не допускал беспорядка в хозяйстве, но сейчас он даже не попытался убрать лопату. Старик безразлично смотрел куда-то в пространство, глаза его были широко открыты, и глубокая грусть заволокла их влажной пеленой.
На пятый день после вступления американских войск в город Вагнеру объявили, что в его доме будут проживать два офицера, и приказали приготовить комнату. Старик молча, с полным безразличием выслушал квартирмейстера и кивком головы выразил согласие. Когда дверь захлопнулась, он вошел в столовую и тяжело опустился в кресло. Последнее время Вагнер стал неузнаваем: осунулся, одряхлел. Все реже и реже выходил в сад, хотя там уже наливались соком деревья и лопались набухшие почки. Старик словно забыл о своих любимых яблонях, о своем саде.
– Не того, не того я ждал, – то и дело повторял он с грустью.
Он опасался, что скоро вернется его племянник. Это возможное возвращение Вагнер связывал с приходом американцев.
Извещение о новых квартирантах было еще одним ударом для старика.
– Куда же мы их поместим? – спросил Алим Вагнера.
Вагнер, казалось, не слышал вопроса. Он даже не повернулся в сторону своего друга и только глубоко вздохнул. Алим положил руку на его плечо и попытался отвлечь от нерадостных мыслей.
– Пустим их в спальню, там они не будут нам мешать, а сами перейдем в ваш кабинет.
– Мне все равно. Поступай, как считаешь нужным.
Вагнер встал, подошел к пианино, закрыл его на ключ, вынул свечи, которые последний раз зажигала покойная жена, взял скрипку и отнес ее в кабинет. Оттуда он уже не возвращался до самого обеда.
– Плох старик, совсем плох, – заметил Алим.
Андрей понимал состояние Вагнера. С приходом американцев у него подорвалась вера в будущее, исчезла надежда на совместную жизнь с сыном. Старый архитектор чувствовал, что сын его, ставший советским партизаном, не захочет вернуться сюда сейчас, когда в городе американцы.
Старика с трудом упросили выйти в столовую. Он все так же молча сел в свое кресло и нехотя принялся за еду.
Едва только друзья окончили первое, как в комнату без стука вошел один из квартирантов. Это был костлявый майор, высокого роста, с надменным выражением лица. За ним следовал негр-солдат с двумя большими чемоданами, обитыми желтой кожей.
– Хеллоу! – бросил вошедший сухо и, не ожидая ответа, спросил: – Где комната?
Алим молча встал из-за стола и проводил майора в спальню.
Через минуту Алим вернулся и тихо сообщил:
– Устраивается, раскладывает вещи.
Снова принялись за прерванный обед, но закончить его не удалось. Майор вышел в столовую и, ни к кому не обращаясь, потребовал приготовить ванну. Вагнер молча посмотрел на американца и пожал плечами. Майор повторил требование. Тогда Альфред Августович встал и, сдерживая возмущение, произнес:
– В доме нет слуг.
– Нет, так будут!
– Сомневаюсь.
Майор окинул Вагнера холодным взглядом и шагнул к нему. Но между ним и стариком встал Андрей.
Андрей был чуть ниже американца, но шире в плечах и в груди.
– А вы кто? – не меняя позы боксера, готовящегося к бою, процедил американец.
– Он офицер Советской Армии, – ответил за Андрея Абих.
– Союзник? – удивленно переспросил майор.
Андрей кивнул головой.
– А как вы сюда попали?
– Это не его вина, – сказал Гуго.
– Вот оно что!.. Понимаю… Вашу руку! Я майор Никсон.
Андрей, переборов себя, подал руку.
– А этот? – спросил Никсон, кивнув в сторону Вагнера.
– Тоже союзник. В его доме Грязнов жил со своими друзьями почти год, – пояснил Гуго.
– Странная коллизия! – произнес Никсон.
На этом инцидент был исчерпан.
Второй постоялец, капитан Джек Аллен, пришел двумя часами позже и без сопровождающих. Кроме маленького легкого саквояжа и большой полевой сумки с планшетом, у него ничего не было. Повесив шинель и умывшись, он попросил разрешения осмотреть дом. С большим интересом разглядывал архитектурные проекты, развешанные на стенах, и когда узнал, что Вагнер – архитектор, долго и тепло жал ему руку.
Изменил свое поведение и Никсон. Это стало заметно после того, как Андрей рассказал, что сын Вагнера сражается в рядах Советской Армии.
Но Никсон считал себя победителем и старался подчеркнуть свое право на главенство в доме.
– Такие люди вносят беспокойство в жизнь и превращают все хорошее в свою противоположность, – говорил Аллен про Никсона, когда его не было.
Грязнов и Ризаматов договорились выдавать себя за советских офицеров, заброшенных в тыл немцев со специальным заданием, а свое пребывание в доме Вагнера объяснить тем, что сын Вагнера, перешедший на сторону советских войск, дал им адрес отца, у которого они и нашли приют под видом военнопленных. Теперь они могли говорить что угодно, не опасаясь быть разоблаченными ни юргенсами, ни марквардтами, ни долингерами, о которых начали забывать.
