Аллен с несвойственной ему быстротой вскочил со стула. Но дорогу пьяному Никсону преградил Андрей.
Никсон остановился со сжатыми кулаками, посмотрел на Андрея, перевел взгляд на Аллена и, выругавшись, пошел в спальню.
Оттуда он вышел одетый и, покидая комнату, бросил:
– Вы еще узнаете майора Говарда Никсона! Да-да, узнаете…
Примерно через час к дому подъехали два «джипа». Молодой офицер в форме «МР» – военной американской полиции – вошел в комнату и вынул из кармана листок:
– «Грязнов… Ризаматов…» Есть?
– Налицо.
– «Вагнер… Абих»?
– Здесь.
– А я за вами за всеми… Придется на некоторое время оставить эту хижину под наблюдением капитана Аллена. Это вы, если не ошибаюсь?
– Да, я, – ответил Аллен.
Грязнова и Ризаматова офицер усадил в свою машину, Вагнера и Абиха – в другую, и «джипы» разъехались в противоположные стороны.
Следователь Флит сделал два прокола перочинным ножом в банке со сгущенным молоком и опрокинул ее над большой чашкой с дымящимся какао. Густое молоко, похожее на зубную пасту, толстой тягучей струей полилось в чашку.
Флит тщательно размешал содержимое чашки, попробовал его и, видимо, удовлетворенный, вынул из стола бисквиты, обернутые в целлофановую бумагу.
Откусывая маленькие кусочки бисквита, он не торопясь запивал их горячим какао, не обращая внимания на сидящего против него человека.
Флит любил поесть. Он был гурманом и находился в таких летах, когда еда – для людей ему подобных – является наивысшим наслаждением. После обеда или ужина Флит не был склонен ни к делам, ни к разговорам.
Сидевший против следователя человек был до того худ, что напоминал скелет, обтянутый кожей.
Уже одиннадцать дней он ничего не ел. Он объявил голодовку и сейчас испытывал остатки своей воли, не сводя глаз с уплетающего за обе щеки следователя.
Покончив с едой, Флит зажег трубку и, затянувшись, лениво сказал:
– Я не пойму, что вас заставило голодать…
– Вы спрашиваете об этом уже вторично, – тихо, будто боясь израсходовать последние силы, заговорил заключенный, – и я вам вторично отвечаю: я уже шесть лет сижу в тюрьме…
– Но сейчас-то вы не в тюрьме? Лагерь и тюрьма – не одно и то же.
– За что? За что? Ответьте мне! – человек опустил бледные, дрожащие веки.
– Хорошо, мы разберемся… Вы, кажется, коммунист? – спросил как бы невзначай Флит.
– Не кажется, а точно. Был им и умру им.
– Ладно, идите, – и следователь позвонил.
На звонок вошел конвоир. Флит надел очки в ромбообразной роговой оправе, вооружился карандашом, вычеркнул в лежавшем перед ним списке фамилию коммуниста и назвал конвоиру очередную фамилию, под номером девятым:
– Русского Тимошенко!
В ожидании «девятого» следователь поднял со стула свое грузное тело, разогнулся в пояснице, сделал несколько шагов по комнате и остановился около окна.
Отсюда открывался вид почти на всю территорию кирпичного завода, превращенного американцами в концентрационный лагерь. Люди размещались под навесами, где ранее сушились кирпичи и черепица. Они спали на широких, наскоро сколоченных нарах, покрытых соломенными матрацами. Навесы именовались теперь бараками, отделялись друг от друга густыми рядами колючей проволоки, и каждый из них имел свой номер.
Флит смотрел в окно до тех пор, пока в поле зрения не появилась фигура конвоира, сопровождавшего вызванного для беседы русского, потом возвратился на свое место.
Русский был невысок ростом, худощав, с гладко остриженной головой, с большими карими глазами, лет двадцати семи – двадцати восьми.
– Вы офицер? – спросил Флит на русском языке, которым владел сносно.
– Да.
– Капитан?
– Да.
– Артиллерист?
– Совершенно верно…
– Командовали дивизионом гвардейских минометов?
– Командовал.
– Когда сдались в плен немцам?.. Садитесь… Что вы стоите?
Тимошенко усмехнулся и сел.
Он объяснил Флиту, что в плен не сдавался, а что его, трижды раненного, без сознания, подобрали на поле боя год назад. Он начал рассказывать, как это произошло.
– Хорошо, хорошо! – сделал нетерпеливый жест Флит. – Это не столь важно… Я, собственно говоря, вызвал вас затем, чтобы объявить…
– Пора, пора!
– Что пора? – насторожился Флит. – Откуда вы знаете, что я хочу сказать?
– Догадываюсь, – добродушно улыбнулся Тимошенко. – Вы хотите объявить, что я свободен.
– Об этом придется говорить, когда соединимся с вашими войсками и прибудут ваши представители. Сейчас еще рано… Я имею в виду другое.
– Именно?
– Вам придется выехать в Соединенные Штаты.
– Это зачем же? – спросил Тимошенко, и в глазах его показался злой огонек.
– Не горячитесь… Вы молоды и не видели еще света. Я уверен, что вы впервые попали за пределы своей страны, будучи военнопленным.
– Правильно.
– Вы не видели таких прекрасных городов, как Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон. Вы не видели океана, по которому вам придется плыть. Вы не представляете себе всей прелести самого путешествия.
– Предположим.
– И все это бесплатно. Совершенно бесплатно, на всем готовом, на полном пансионе.
– Великолепно.
– Вы поняли меня?
– Понял.
– Значит, согласны?
– Нет.
