Тон Ожогина ему, видимо, не понравился.
Никита Родионович рассказал подробно, в какое положение они попали.
Юргенс терпеливо слушал.
– Радиоцентр перестал существовать, и я, к сожалению, не мог узнать подробности… А с вами получилось действительно неважно. Я это немедленно исправлю.
Юргенс встал с дивана, уселся за стол и, вырвав листок из блокнота, что-то написал. Когда в дверях показался служитель, он передал ему листок.
– И наконец, последнее, – нарушил молчание Ожогин. – Долго ли нам придется здесь жить? Не пора ли внести ясность?
Юргенс задумчиво прошелся по комнате.
– Торопиться не следует. Все надо делать обдуманно и не спеша. Я приму меры к тому, чтобы вы ни в чем не нуждались. В Россию вы возвратитесь, скорее всего, после окончания военных действий на фронтах. Когда это произойдет, точно никто, конечно, не сможет сказать.
Было ясно, что вопрос о возвращении откладывается на неопределенное время.
Затем Юргенс спокойно, как о чем-то обычном, сказал:
– Могу сообщить новость: и мой, и ваш шеф Марквардт арестован и скоро предстанет перед военно-полевым судом.
– За что?
– Затрудняюсь ответить, но его песенка спета.
Пожелав доброй ночи друзьям, Юргенс проводил их до двери.
В доме Вагнера топились все три печи. Вслед за углем, присланным племянником, на другой день после беседы с Юргенсом прибыла машина с дровами.
Рудольф заехал утром, попросил приготовить ему к вечеру ванну и снова исчез. Ни на минуту он не расставался со своим маленьким чемоданом.
– Видно, там у него лежит что-то важное, – высказал предположение Алим.
– Вполне возможно, – согласился Никита Родионович. – Не мешало бы нам узнать.
– Сложного тут ничего нет, – улыбнулся старик Вагнер. – Лишь бы только он остался ночевать здесь…
Днем выкупались в ванне все обитатели дома, включая Гуго. Вагнер выглядел жизнерадостным, веселым, на его худом лице появился румянец. Надев мягкий мохнатый халат, который давно уже не вынимался из шкафа, и отороченные заячьим мехом теплые домашние туфли, он бродил по всем комнатам с тряпкой в руках, стирая пыль с пианино, картин, мебели, подоконников.
– Вы сегодня совсем молодой, я вас не узнаю, – сказал ему Алим.
Вагнер, прекратив на мгновение работу, весело ответил:
– Оноре де Бальзак сказал: «Нужно оставаться молодым, чтобы понимать молодость». И я стараюсь быть таким.
– Я вот о чем думаю, – произнес Андрей, сидевший в глубоком кресле и, видимо, о чем-то мечтавший. – Неужели мы через некоторое время расстанемся и никогда не увидимся?
– Почему же, мой друг? – ответил Вагнер. – После этой войны Германия станет другой. Уж тогда-то мы обязательно встретимся! Я приеду к вам посмотреть Ленинград, новую Москву… – Вагнер закрыл умные, усталые глаза и на несколько секунд умолк. – Я даже не представляю сейчас, с каким чувством я бы ступил на вашу землю…
В этот же день Ожогин и Грязнов узнали, что несколько раз в их отсутствие в доме появлялся Моллер. Как всегда, свои визиты он объяснял желанием увидеть своих бывших жильцов. Однажды ночью Алим увидел его прогуливающимся взад-вперед по противоположной стороне улицы. Это совпало с моментом, когда в доме стал жить Гуго. Видимо, гестапо интересовалось Абихом.
Договорились, что в ближайший день Гуго начнет бродить по городу, а вслед за ним пойдут Андрей и Алим. Если гестапо интересуется Абихом, то «хвосты» будут замечены.
Вечером приехал Рудольф Вагнер. После ванны на его продолговатом лице выступили багровые полосы. Посвящая «неискушенного» дядю в тайны международной обстановки, Рудольф ожесточенно чесал свое тело – его одолевала экзема.
– Где ты поймал эту гадость? – с брезгливой гримасой спросил старик, прерывая болтовню племянника.
– Сам не знаю, – ответил Рудольф.
– Почему не лечишься?
– Времени нет. Ты же сам видишь, как я, точно метеор, летаю из конца в конец.
Вагнер передернул плечами.
– Дядюшка, дорогой… У меня к тебе большое дело. Я считаю тебя своим человеком, а поэтому обращаюсь с просьбой, – неожиданно проговорил Рудольф. – От тебя зависит мое будущее…
– О чем идет речь, мне не совсем ясно, – сказал Вагнер.
Беспокойные глаза Рудольфа бегали с одного предмета на другой. Он задержал взгляд на дяде, потом перевел его на стоящий около камина заветный чемодан, несколько мгновений смотрел на него, шумно вздохнул, будто сбросил с плеч какую-то тяжесть, и торопливо заговорил вновь:
– Прошу тебя держать этот разговор в строжайшем секрете… Ты видишь этот чемодан? – Рудольф встал с кресла, подошел к камину и, взявшись за прочную металлическую ручку, поднял чемодан. – В нем больше двадцати килограммов, – усмехнувшись, проговорил он. – Было бы лучше, если бы он весил еще больше… От него зависит не только мое, но и твое будущее. Ты одинок. Кроме меня, у тебя никого нет. Чем ты живешь?
– Видами на будущее, – спокойно ответил старик.
Рудольф нервно расхохотался:
– На какое будущее?
– За плохим всегда следует хорошее, как за ночью – день, как за бурей – хорошая погода…
