– А там видите заводик? – показал он в южную часть города. – Ранее этот заводик принадлежал немцу Сименсу. Он выпускал телефонные аппараты, трансформаторы, электрооборудование. Теперь хорватский народ будет его хозяином…
Ожогин слушал Рибара, а думал о своем. Тайные тропы, начавшиеся в партизанской зоне, довели их до Югославии – до Белграда, до Загреба. Но и здесь они не кончались…
Перед обедом Рибар сказал:
– Я достал у друзей бутылочку отличной сливовицы, и мы ее сейчас разопьем.
Старуха подала на стол отварной картофель с приправой из жареного лука, кислое молоко.
Хозяин разлил сливовицу по маленьким стаканчикам.
– За встречу и за дружбу! – сказал он.
Чокнулись и выпили. Рибар предложил новый тост.
– За партизан! За тех, кто сложил свои головы. За мою жену Лолу…
Когда выпили, послышался стук в дверь. Рибар вышел из-за стола в прихожую и через несколько секунд вернулся.
– Среди вас детского врача нет? – спросил он.
– Нет-нет! – ответил Ожогин.
– Значит, я не ошибся.
Выждав некоторое время, чтобы хозяин не мог связать их уход с появлением посыльного, друзья объявили, что им надо обязательно попасть в советскую комендатуру, и покинули дом. На другом конце квартала их ожидал человек с забинтованной рукой.
Часа через полтора-два Ожогин, Грязнов и Ризаматов уже беседовали с советским комендантом в звании майора.
– Выходит, отвоевались? – улыбнулся майор, возвращая просмотренные документы. – Завтра уже будете в Москве. Скажите свой адрес. Я раненько утром пришлю машину, а то до аэродрома далеко. А пока отдыхайте.
…Как и в прошлую ночь, хозяин разостлал на полу плотный войлок, покрыл его грубошерстным одеялом, простынями, положил подушки.
– Ложитесь пораньше, коли рано вставать, – посоветовал он и ушел во вторую комнату.
Друзья улеглись, и почти сразу в комнате водворилась тишина…
В восемь утра они заняли места в многоместном советском самолете. Через десять минут самолет оторвался от земли, сделал круг и лег на курс. Хотелось поторопить его, чтобы он летел быстрее, быстрее…
В жаркий летний полдень сорок седьмого года пассажирский самолет мягко приземлился на аэродроме большого южного города.
В числе пассажиров из самолета вышел и Никита Родионович Ожогин. Он возвращался из Москвы, где пробыл около месяца, принимая оборудование для электростанций, на одной из которых он работал инженером.
У входа в пассажирский зал Ожогин обратил внимание на висевший на стене градусник. Всмотрелся: столбик ртути показывал сорок три выше нуля.
«Ого! Ничего себе! В тени – сорок три…»
Пройдя просторный, продуваемый сквозняком зал, он вышел к подъезду и невольно остановился. Вдали, в лазоревой дымке, рельефно вырисовывались вершины отрогов Тянь-Шаня, покрытые снегом.
Слабый ветерок лениво колыхал листья густых тенистых кленов, растущих против вокзала. Казалось, что вся природа – и клены, и густые заросли хмеля, вьющегося по фасаду вокзала, и клумбы с пестрыми цветами, густые сады окраин города, и далекие горы, и сам воздух, – все-все погружено в дремотную истому под нестерпимо палящими лучами полуденного августовского солнца.
– Никита! Здравствуй! – раздалось рядом, и кто-то схватил Никиту Родионовича за руку.
– Константин!.. Приехал-таки… Молодец!
– Чуть было не опоздал, – проговорил Константин, обнимая брата. – Пойдем к машине. Телеграмма пришла всего час назад. Хорошо, что ты адресовал ее на работу – я бросил все и помчался. И вот видишь, не опоздал!
Константин взял из рук Никиты Родионовича небольшой чемодан и повел брата к ожидавшей их «эмке».
– А ты изменился, – сказал Никита Родионович, когда они сели в машину. – Может быть, мне так кажется?
Константин улыбнулся. Внешне он очень походил на Никиту Родионовича: и правильными чертами лица, и темными задумчивыми глазами, и цветом волос. Сходство между ними усиливалось, когда он улыбался. Только ростом Константин был чуть пониже брата.
– Я же все время в горах, на воздухе, на солнце, – как бы оправдываясь, ответил Константин. – Восемь дней назад вернулся, а завтра опять укачу.
– И как только не сбежит от такого мужа Тоня! – пошутил Никита Родионович. – Вечно ты отсутствуешь…
Они ехали по городу. Асфальт на площадях и улицах от жары нагрелся и размяк. Автомашины с шуршащим звуком вычерчивали на его размягченной поверхности узорчатые рисунки. Духоту не разрежали ни густая зелень, ни журчащие арыки.
– Ну и печет! – пожаловался Никита Родионович, вытирая с лица обильно струящийся пот.
– Да, основательно, на полную мощность, – подтвердил Константин.
По пути, в машине, обсудили результаты командировки Никиты Родионовича, встречу его с Андреем Грязновым, обучавшимся второй год в аспирантуре при одном из московских вузов.
Дома Константин подал Никите Родионовичу запечатанное письмо.
Тот, не вскрывая, внимательно его осмотрел: почерк твердый, уверенный, явно мужской, но совершенно незнакомый; штамп местного почтового отделения – значит, и письмо местное.
– Когда получил? – спросил Никита Родионович.
– В пятницу.
– Ровно неделю назад?
– Да. Сегодня тоже пятница.
