Следует отрезать Московию от мира, разжигать её изнутри и душить снаружи, ибо Московия питается крохами с наших столов, не имея ничего своего – всё перенято, перекуплено или украдено в наших королевствах. Строго запретить посылку туда оружия, пороховых припасов, снастей, механизмов, лекарствий и другого нужного товара. Ни под каким видом не пускать туда мастеров, докторов, учёных и других сведущих людей. Ни в коем случае из Московии ничего и никого у себя не принимать.
И главное – не трогать московского царя-тирана, а всячески способствовать его животному нраву! Чем дольше сей зверь сидит на троне – тем больше московитов исчезает с лица земли, тем слабее станет Тартария, тем легче будет единым мощным ударом стереть эту варварскую гиль в прах, послать её в пасть ада, где уже обитают разные злые народы, самоё себя сожравшие в неуёмной алчности своей.
Для такого удара надо собрать новый Крестовый поход против Московии и не пожалеть на это средств и солдат – победа будет стоить наших праведных усилий! Если не сделаем сие ныне – то сгинем скопом: зверь воспрянет, разрастётся и поглотит нас, как он поглотил и превратил в кал всё сущее вокруг себя!
Я, король Польский и великий князь Литовский Стефан Баторий, кладу треть казны Речи Посполитой на этот поход и призываю всех разумных и предусмотрительных государей последовать моему примеру, ибо вижу своё призвание в том, чтобы до конца дней бороться с ненавистной народам Московской Тартарией, в чём да и поможет нам великий и всемогущий Господь Бог, аминь!
По мере чтения взбудоражился, сел в постелях:
– Ах ты, гадюка! Совсем разума лишён! Что брешет – сам не знает: то он до конца дней своих со мной тягаться вздумал, то единым махом победить решил, то крестовым походом собрался, словно я сарацин какой! Так уж что-нибудь одно выбирай, вахлак, – всё вместе не вяжется!
Ответные слова стали донимать, просились скорее вычесаться из мозгов, поэтому перелез из постелей в кресло, допил урду, посохом скинул со стола грязные миски и велел Шишу брать черниленку с пером:
– Писать будешь!
Шиш попытался было отговориться: зачем писать, письма же ещё нет, да и будет ли, неизвестно. Погрозил ему:
– Не лепечи! Готов? Рисуй гусьи лапки, кавычь дорогу моим прямым словам! «Призыв великого князя, государя всея Руси Иоанна Васильевича к безродной милости гороховому королю, великому князю похвальбы и дуды, обалдуну краковякскому, а также графу завиральному и пану пердильному Штефанке Баторию. Ваше великое ничтожество! А не заткнуть ли тебе свою собацкую пасть, пока на языке зело жарко не стало? Ты, выползень трансильванский, ещё и не король, и не царь, и никто, даже вашим смеховодным сеймом ещё не избран, а уже в глупых листках мой великий народ хаешь: шавки-то всегда на высокопородных псов брешут, а близко подойти боятся. Вот и ты бойся! На себя оборотись, дурачина, подобно Хаму на отца своего дерзающий! Я и ты – это гора и мышь, слон и червь, орёл и воробьёнок!
Ежели ты, то ли царь, то ли псарь, голь перекатная, воеводишко поганый, меня и мой народ лаять сдуру вздумал, то и я молчать не буду и поражу тебя моим словом, как Господь поразил моавитян в пустыне. А моё слово, учти, – остро, горько, крепко, занозисто! Вопьётся – не вытащить!»
Поскреблись. Стрелец выдвинул в проём двери немого писчика Кафтыря.
Взметнул чётки:
– А! Пустить! Кстати явился! Садись, будешь писать в очередь, а то Шиш умаялся, не успевает с непривычки, ему языком молоть сподручнее, чем умное делать…
Кафтырь, поклонившись, скинул полушубок и поставил на пол плоский сундучок. Не торопясь ушёл к столу, забрал у Шиша бумагу и перо, расправил чёрную бороду и в готовности уставился на царя.
Тот порылся в бороде, почесал затылок, извлекая нужное:
– «Тебе ли о чести говорить, кургузый сквалыга Штефанко, когда твоя Польша, девка вертепская, блудница вертопрахская, своё славянство за тридцать сребреников продала! Под немца легла, язык свой кириллический на нечестивую латиницу сменяла, иудино шипение в речь свою напустила – видно, чтоб сподручнее было папе римскому в ухо неустанно ябедить и наперсничать – шу-шу-шу да ша-ша-ша… Вот вы каковы, бывшие христиане, а ныне хуже сарацинов веру Христову топчущие и в арианскую ересь впавшие! Недаром говорят: ляхи – дьяволу свахи, позорные ряхи, достойные плюхи и плахи».
Видя, что Кафтырь прячет усмешку в бороду, воодушевился:
