– А чего, скажи на милость, им по италиям и паризам таскаться? Свою темноту показывать? Меня позорить? Ересей набираться? Пусть сперва научатся кой-чему, окрепнут, а потом уж едут куда хотят, никто их за хвост не держит… И так уже столько сбежало, что полк собрать можно… Полк иуд-алтынников… Но вот ты пишешь, что у московитов очень много способностей к наукам и, при образовании, они были бы не ниже, а то и выше других народов. Сие правильно! И я так думаю! И будут выше! Только школы открывать надо! Вон у вас сколько универзитасов открыто! Сколько уже есть? – спросил с завистью.
Принс, переминаясь, согласно перечислил:
– Много, государь. Падуя, Болонья, Флоренция, Оксфорд, Сорбонна, Хайдельберг, Краков…
Горько это было слышать.
– Ишь ты! А у меня – ни одного! Да что там! У нас простых школ раз-два – и обчёлся, грамоте при монастырях учат кому как бог на душу положит… А почему? Да потому, что покоя нет, войны без конца, со всех сторон враг зарится, куски от страны откусить норовит, до учёбы ли тут? Дай сил с татарвой управиться и шведов от границ откинуть! Вся казна на пушкарей, оружие и воинов уходит, а на универзитасы деньги нужны! О Господи! Ты сам где учён? Что там? Как?
Принс стал обстоятельно выставлять один за другим пальцы:
– В Падуе учил философию. В Болонье – риторику. В Кракове теологию слушал. В альма-матер хорошо – молодые люди на длинных скамьях сидят, профессорам внимают, все премудрости записывают, а по вечерам по трактирам пиво пьют с молодками!
Повернул значительно к нему голову:
– Тоже дело! А ты, Данила, иди-ка на службу ко мне! Да! Мне каждый учёный котелок к месту! Кстати, поможешь школу для толмачей открыть.
Принс, ждавший виселицы за свои вирши, не мог справиться с жидким пустым туманом в голове, не очень понимал, о чём речь:
– Я? Школу? Толмачи? Но меня… Я… Мне… Я в Московию с послом Кобенцелем приехал…
Удивился:
– С Кобенцелем? С этим хитрюжным облупленным венским псом? Ты кто? – Услышав, что Принс – секретарь при посольстве императора Максимилиана в Москве, в бумагах и языках помогает послу, но во дворцы не ходит, потому не знает, каков на самом деле Московский царь, теперь будет знать, он вдруг гордо приосанился: – И… каков же я?
Принс горячо зашептал:
– Хороший, добрый, мудрый, справедливый, с ангелом в руках…
Это понравилось:
– Вот так и напиши: сидит-де московский царь и доброго ангела на руках пестует. Да, Кругляшок? – на что кроль ответил урчаньем, хотя глаз не открыл, не желая выходить из сладкой дрёмы. – Вот и мы так: спим всю жизнь, а потом нас смерть косой режет – и всё… А то, что мои олухи жалуются, что их никуда не пускаю, – так это вздор! Пусть едут куда хотят! Но после от меня хорошего не жди! Раз ты беглец, раз отпал на чужу – то подлец выходишь! – Тут осёкся на полуслове, пожевал губами, покряхтел и, чтобы переменить материю, спросил: – А вот скажи на милость, зачем ты так подробно мои богатства и доходы описываешь? Где? Забыл? Могу напомнить!
И проник подозревающим взглядом в самое нутро Принса.
Тот съёжился – ножом вошел в него этот всевидящий взор.
– Да я… государь… Как можно? Мне надо писать всё, что вижу и слышу… Мне так сказали… Приказано… Кобенцель… Император Максимилиан… Всё писать…
Торжествующе кивнул:
– Вот и проболтался ты, желторотик! Значит, это пёс Кобенцель приказывает тебе шпионить, высматривать, мои доходы высчитывать? Ох, дождётся эта драная росомаха, что я у него уши отрежу и собачьи пришью! Ты ему не верь! Он уже который год сюда таскается, подарков от меня перенабрал – горы, а всё клевещет. – Переложил листы. – Дальше правильно пишешь, что владения Московского царя велики, что на востоке, в стране Шибир, живут дикие племена, хотя не такие уж они и дикие. Вон на полке, взгляни! Разве дикарь такую красоту сотворит?
Развернувшись всем телом, Принс увидел на полке ваяние из белой кости: медведь на дыбах, охотник готовится всадить ему нож в сердце, в другой руке – копьё. И услышал в спину:
– Вот и я, как этот медведь, на дыбы встал, а вы меня ножом лжи режете! Перед народами позорите, сивым неучем, грубой сипой выводите! Думаешь, приятно сие живой душе? Я же человек! И души не лишён, и чувства имею, и самолюбием не обнесён!
От этих слов у Принса запершило в горле, он жарко зашептал:
– Что ты, что ты! Всюду тебя уважают, великий государь! Смелым, могучим, мудрым величают!
Искренне и горько ответил:
– Да уж, держи кису шире – мудрым! Меня Страшным, Ужасным, Жутким, Грозным именуют – что, я не знаю? Иван дер Шреклихе Рюрикид[125], Иван Террибле[126], на гравюрах с рогами на сатанинском троне, людей кушаючи, изображают… А на самом деле Грозным прозывали моего деда Ивана – у него был такой взгляд, что беременные бабы в омрак падали! А я – нет! Я – Иоанн Кроткий! Да, с врагами я крут, но с друзьями я – воск, тих и ласков, как и подобает мудрому пастырю, коий своих овец не режет, а стрижёт, холит и балует…
Принс со склонённой головой слушал, теребя полу камзола.
Он пересел на постели, бережно взял с пола на колени мирного сонного кроля.
