– Эй, кто там! – Заглянул Шиш. – Пошли за Клопом! Пусть срочно приедет! Толмача Бугу вызови! Ты про Арапышева как думаешь? Способен он на измены?
Шиш с готовностью, словно ждал, отозвался:
– А как же! Конечно! Завсегда! Слишком чистенек да гладенек! А на чистоту и гладость деньги нужны. Вот измена и тут как тут! Да и заносчив больно. Я не ниже его по роду, а он меня Шишом кличет, хотя я его Куземой Кондратьичем величаю. А что не отдал в тиргартен? – словно впервые заметив кроля, удивился Шиш. – Я его для зверинца привёз.
– Куда его в тиргартен! Он там трусить станет. Пусть здесь живёт, целее будет.
Обессилен прошедшим днём, выпил сонной настойки, выгнал Прошку, звавшего мыться, напрочь отказался от гусиного сала с тёртым чесноком, втираемого на ночь в грудную клеть от кашля.
И тихо заснул, не отпуская Кругляша, уютно сопевшего ему в бок.
Уложив царя, Прошка с Ониськой спорили в предкелье, брать ли с собой всю баклагу с брагой или отлить во фляжку. Прошка ворчал, что с рынды натряслось грязи – мети опять покой! От Шиша – всегда только переполох и раскардаш:
– И сам беспокойный балахвост, и другим роздыху не даёт! И на руку нечист… Стащит чего – а царь на нас думать будет, прибьёт, уж бывало… Да чего делать? Не скажешь же ему: «Шиш, не воруй!» Тоже прибьёт… Бери вторую черниленку про запас! И сидор с харчами! Пора!
В печатне, пока раскладывались, Прошка вспоминал, сколько докук вытерплено от Шиша. Вот некое время назад приволок Шиш из Европии что-то непонятное. То ли парсуна[129] на дереве, то ли сатанинская икона, где ярким цветом писано было несусветное – полузвери, полубесы, плутоблудни в разных видах: кто пополам разрезан, кто в кучи сплетён, кто на адских вешалках болтается, кто из отхожих мест руками машет. Живые топоры по плахам скачут. Рогатые мухи на курьих ножках хороводы водят. Горящая саранча бликует на башнях. Птицелапые яйца пляшут. А из кровавой бездны чумазые оборотни лапы тянут, черепа пучеглазые скалятся, хищные угри вьются под дуду. Тут древо сквозь человека проросло, там голые бабы улитками засижены…
Государь спервоначалу обомлел: смотрит – понять не в силах, что сие значит. А Шиш знай себе заливает, это-де он купил за вельми дорого (потом наружу вылезло, что не купил, а скрал из ратуши, за что отдельный шум был), что эта картинка малёвщика Еронима из Боша, зело по всей северной Фрягии известного и по королям как к себе домой ездящего. Государь сказал, что он бы ни копья за такую гнусь не дал. Но, приглядевшись, велел к себе в покой отнести. Ночь разглядывал, а наутро на божницу водрузил и всякий час к ней наведываться стал: сидит в кресле, молчит, смотрит, вздыхает, крестится.
Прознал про то Собор, послал к царю духовника с просьбой эту грешную картинку с божницы, от святых икон, убрать – негоже-де великому царю греховные парсуны ставить к иконам, кои пошли от Спаса Нерукотворного, смертной испариной Иисуса промокнутого и царём Авгарем над вратами града повешенного.
Ониська, разложив калам, чернило, письмо, без задора поддержал:
– Ну и, того, послухал?
Прошка обтёр бороду, отхлебнул из фляги:
– Какое же! Держи мошну шире! Призвал к себе в покой малый Собор и сказал: «Молчите, отцы-греховодники, и зрите вид того, что ожидает тех, кто, слову Божьему поперёк, греховодством занят! Есть богомазы, рай рисуют, а это – адомаз, рисовщик треисподней, людям в предупрежденье данный! Пусть тут стоит! А будете вякать – велю в Успенский собор перенесть, на алтарь поставить и заставлю вас перед ней литургии служить!» Попы язык прикусили – и ходу: лучше уйти подобру-поздорову, чем бесовской парсуне поклоняться! Государь попам спуску не даёт, даром что молиться перестал, духовника сапогом погнал, в церковь ни ногой, обижен.
– А где, того, та парсуна?
– Нету. Сгорела. Как? А неведомо сие!
И Прошка рублеными движениями показал: раз приходит царь в свой покой, а вместо картинки – горсть пепла на божнице! Такая малая, аккуратная персть, словно кто руками сгрёб, причём другие иконы все целы-целёхоньки. Охранные стрельцы божатся – никто в покой не заходил, никого не видели, дыма не нюхали.
Ониська выкатил глаза:
– Бог спалил?
Прошка, тяпнув из фляжки, чертыхнулся со смаком:
– А может, сатана? Струхнул адов выползень, что люди, на это глядючи, в страх попадут и грешить перестанут? Кто знает? Нам отчётов не сдают. Сатане нет выгоды, ежели люди грехи свои в узел завяжут – что ему тогда делать? Чем тешиться? Своих же бесов в аду калёным железом клеймить? Скука! А с людьми ему потеха играться, как кош с мышом… Чего дальше было? А ничего! Государь приказал привезти ещё картинки этого Еронима из Боша, но пока, слава Богу, никто такую дрянь не тащит. А государь подарки весьма любит. Вот слышал давеча, как он дарам косторезов из Волока Ламского радовался?
