Узнав всё это, он, Иван, был близок к тому, чтобы казнить дядьку Михайло, а перед казнью посадил на цепь в кандей к колодникам. Но опять примчалась бака Ака – обнимала колени, плакала, царапала лицо, выла, прося наказать Михайло, но не лишать жизни. Заклинала памятью покойной матери, коя на небе второй раз умрёт, если увидит, как сын её казнит её брата. Уверяла, что Михайло сдурел на старости лет, ума лишился, отчего псковские города с литовскими попутал. Что у него болезней уйма и недугов тьма, что он сам скоро душу отдаст, что негоже великому владыке орошать руки кровью, а паче того – кровью родни! Поминала Каина, Авеля, даже до царя Ирода добралась, хотя если кто и был Иродом, то не он, Иван, а её сын Михайло, своих братьев-христиан в ляхский плен продававший.
Что было делать? Михайло как-никак был для него вместо отца после кончины батюшки, а тогда многие, ох многие, к нему в отцовство подлизывались, своих выгод ища: «я-де тебе как отец говорю…», да «я тебя как сына родного люблю…», да «я тебе по-отечески советую…». А дядька Михайло один против всей своры выгодников и сводников бился, от престола отгоняя!
И опять простил Михайло к жизни, но лишил воеводства, отобрал в казну всё имущество, отнял дарёные отчины, а самого отправил в глухомань, чтобы носа не казал ко двору, там Михайло вскорости и умер от буйного пьянства и излишней прыти по бабьей части. А хороший был воевода: смел, умел, умён, хитёр! Любил повторять, что тот бой хорош, что выигран без боя, одной головой и многими хитростями. Что цель любой войны – мир. Что лучше иметь врагов явных, чем скрытых под личиной друзей, у коих ладанка на вороту, а чёрт на шее… Да много ещё чего, всего не упомнить…
А для себя и младшего малоумного сына Ивана бака Ака ничего не просила – ей всего хватало. Она непривередлива, всей своей нелёгкой столетней жизнью научена довольствоваться малым, не трогать чужого и помогать сирым, как того Бог велит. И всегда смела была непомерно: за них, малых царевичей, горой стояла перед сонмом бояр, её шпыняющих, как дикие гусаки – залётную птицу…
– Эй, свечу запалить! Вина! Говядину с хлебом сюда! – крикнул и, не обращая внимания на ворчанье Прошки, что добрые люди ночью спят, а не хлеб кушают, он сполз с постелей, убедился, что святой кроль спит под иконой Богоматери, и пробрался к помойному ведру, а на обратном пути открыл тавлу, чтобы кинуть кости. Выпало «три-три» – его любимые треугольнички! Нагадали, что надо ехать к баке Аке.
Ставя миску с мясом и вином на складную разножку возле постелей, Прошка с ехидцей промолвил:
– Бомелий запрет дал ночному жранию! Ночью, говорил, мясо не глодать, аки волк лесной. Забыл?
Устраиваясь удобнее и ворча: «Поболтай ещё у меня, глазопялка, визгарь!» – вспомнил:
– Переписка как идёт? Никому не показывали?
Прошка подал хрен в рюмке с крышкой, поморщился:
– Кому на неё смотреть, кроме мышей? Каждую ночь пишем. Вот ты заснуть изволишь – а мы пойдём… Все твари земные отдых имеют, одни мы, как рабы египетские… Тут и херувимы небесные ума лишатся, не то что тварь земная…
Не стал дальше слушать, погнал слугу:
– Пошёл! Чтоб к сроку закончили! – и, услышав в ответ равнодушное: «На всё воля Божья!» – запустил Прошке в спину ложкой с тяжёлой ручкой:
– А не трожь Бога своим поганым языком!
Скоро, сидя в постелях, ел чесночную говядину с хлебом, умиротворённо думая, какое счастье, что Бог есть и что не надо ни о чём заботиться, а надо только понимать, чего Он хочет. О, если б Тебя не было – сколько загадок на дню решать приходилось бы! А так – открой уши души, понимай и повинуйся – и больше ничего! Верую в великую мудрость Твою! Самый великий царь земной пред Тобой – червь, мокрица, скнипа недостойна, многогрешна, слаба умом и неповоротлива ветхим телом!
Напуганные бесовскими дырками и криками царя: «Есть дыра – будет и прореха!» – Прошка и Ониська кормили, купали, укладывали царя, потом полночи перебирали царское исподнее – нет ли и там какого непотребства, поэтому на переписку отправились только под утро, когда стража у ворот утихла, звёзды прозрели перед сном, а из тиргартена подавал редкий голос спятивший пёс Морозко.
Завернувшись в тулупы, перебежали в печатню. Запалили огонь, причём Прошка стал с подозрением принюхиваться к свечам, походя объясняя, что слышал, как Бомелий говорил царю: колдуны-де стали свечные фитили в ядах вымачивать, запали такой – и не доживёшь до конца свечи, сморит смертный сон! А принюхиваюсь, поелику свечи эти утащены из царских закромов: а ну если кто царя отравить задумал и фитили мышьяком, ртутью аль чем ядовитым пропитал?
На это Ониська с подобострастием спросил, откуда дядя Пров Ильич всё знает и как на такое высокое место к царю в слуги залез, хотя и слышал не раз, что Прошке просто повезло – его кисмет так повернулся в кисете, что он с царём спознался ещё в малолетстве.
